Дневник 1917–1924. Книга 2. 1922–1924 - Михаил Алексеевич Кузмин

Вериго и Морозов, Капитан и Мовшензон. Так как я не выходил с утра, часам к 9 одурел и вылез гулять. Мовшензон и Капитан вышли с нами. Прошлись по Летнему, аллее, Невскому. Ничего особенного. Еще с Юрочкой погуляли. Я и при гостях писал. Не знаю, как все выйдет. Кроме того, чувствую, как набегает волнами вдохновенье для себя. Для «Чудес»10, оперетки, стихов, эротического романа, светской повести11. Это преступно и безумно – в моем возрасте зарываться в текучую переводную и редакционную работу. Но, может быть, так нужно. Не знаю, что после молчания выйдет у меня. И выйдет ли. Юр. каждый день у О. Н. Сегодня спал у себя. Даже часть тела, нужная мне, у него что-то повреждена, не знаю уж, по каким причинам.

9 (понедельник)

Чудная погода. Торопился без памяти с «Кофтой». Еле поспел, не побрившись и не убрав постели. Ничего особенного. Персианов взволнован, бестолков и сплетничает. Попер на Мильонную небритым – ничего. На Думскую. Против ожидания, есть уже деньги. Все-таки плелся пешком. Собака живет и принимает позы большого пса. Брился. Востоковед пришел12. После чая побежал на заседание. Вильчевский провожал меня. Чудная, несколько печальная солнечная погода. Пустовато, будто что потеряно. О многих скучаю. Долго сидели. Пальмск<ий> преувеличенно любезен. Юр. уже дома. Купил свечей и ветчины. Был Фролов без меня. Дела очень много. Мне никого активно не хочется видеть.

500.000.000 <р.>

10 (вторн.)

Не помню, что было. Редактировал Ренье. Расписал ужасные мои работы и отправился к Афиногеновичу. У Экскузовича еще не были. Подозрительно хоть для кого. Что-то холодновато. Обиделся за рецензию об «Эриване», наверное13. Как у всех актеров, не то важно, чтобы тебя хвалили, а чтобы других не хвалили. Ну, Бог с ними. Встретил Олет с Зайчиком. Тащат чего-то продавать Бурцеву. Обещал завтра зайти. Погода чудесная. Кто же был у нас? Кажется, Капитан. Нет, Нельдихен. Вышли пройтись. Юр. хотел было на «Драму зала»14, но я пожалел денег. Купили ветчины, пива и дома посидели. Вот так.

500.000.000

11 (среда)

Летние погожие дни. Все редактировал. Болтался у нас Фролов. Хорошо на балконе. Юр. пошел к О. Н., бедной. Что-то опять она прихварывает, не новая ли беременность? Это особенно мило после туманных объяснений Юр., что он вообще ничего не может. Это откровенное отвергание очевидности напоминает и художественные его приемы иногда. Я был у Кроленко. Долго ждал, но дали мне червонец. Разменял у Лора. У мамаши оргия с сапожником. Пошли к бедной Олет. Сделала Мадонну15. Мила и заброшена несколько. Даже Ахматова старалась быть любезной. Погуляли еще немного, хотя у Юр. разваливались башмаки. Ночью мамаша еще ходила к сапожнику. Хорошо. Тепло, свечи горят. И какие-то связи с миром. Писать бы, писать бы.

810.000.000 <р.>

12 (четверг)

Мамаша ушла с утра. Жаркий день. Бог послал нам Сторицына, пригласившего нас завтракать к Палкину. Забегала еще Анна Дмитриевна, покуда Юр. ходил к Евреинову, за молоком и нем<ецкими> книгами. У Палкина на балконе очень мило, будто в старину, но – пиво и Сторицын. Юр. вчера нападал на принципиальных людей, но сам до макушки принципиален. Послал меня к Лору, сам пошел за О. Н. Зашел Нельдихен и Борисов, но скоро ушли. О. Н. пила чай. Потом явился Кельсон. Я начал скисать. О. Н. домой, Юр. с Кельс<оном> гулять, я к грекам. Не знаю, чего Юр. стал носиться с этим Кельсоном. Сережа один спал без сапог. Книги по драме. Юр. скоро пришел, потом Борис. Попили чай и пошли. Б<орис> вышел нас проводить, зайдя куда-то. Ждали на Мойке. Открыты окна, голоса, гулянье, страшно тепло. Лодки. Подъезжает компания. Дама сказала: «Да это Юркун!» – и Юр. раскланялся. Не дождались Б<ориса> Вл<адимировича>, догнал он нас у Летнего сада. Собачонка обрадовалась. Целый вечер она одна, скучно ей. Сторицын, конечно, расстроил меня сплетнями.

13 (пятница)

Жарко, нездоровится. Ходил на Мильонную. Ничего. Послал Юр. к Персианову. Сам лег. Целый день какая-то девица в три обхвата моет Юр. комнату. Разбудила меня Брошниовская. Потом пришел Митрохин с рисунками для «Кота»16 и Вова с отглашением, увы. Юр. почему-то купил очень мало булок и сейчас же, даже при Вове и Митрохине, убежал. С О. Н. у него полный расцвет болтанья и романа. Меня послал к Хохлову. Я и вышел. Митрохин меня провожал. Смотрели книжки. У Хохлова молодые актеры в блузах, собака и радушные разговоры. Пошли гулять в Мих<айловский> сад. Розовое небо, птицы треугольником летят в Финляндию, лодки, играют на мандолинах. На траве масса народа. Тихо, тепло. Демократическая толпа ведет себя прилично. Издали впечатление Debucour'а17. Ходили еще и в Летний. Юр. еще нет. Мамаша и девица горготят в комнате за кухней. Собака спит. Мне страшно тоскливо. Юр. вернулся. Конечно, никаких булок не принес, и только по необходимости, так как одеяло отобрали для девицы, спал со мною. Долго писал чего-то. Сговорились с Хохловым поехать к Головину.

500.000.000 <р.>

14 (суббота)

Митрохин говорил о Сомове, что он уныл от возраста. Что «раствориться во вселенной его мало привлекает, что ему хотелось бы любить, путешествовать, видеть новые места и людей». Будто этому мешает возраст, да и какой? его. Вот что всего не поспеешь сделать и что-то уходит – это правда. Если бы вдруг стать на точку зрения, что ты – хороший художник, имеющий значение, пользующийся уважением, что все интересуются, что ты делаешь, что тебя могут любить, искать с тобою знакомств, тогда по-другому записал бы. Всякое явление, всякий факт может воспринимать<ся> на тысячу ладов. Институтская идеализация, хвастовство, Монины и Сторицына стихийность не есть ли это начало поэтичности. А на самом деле… но что такое это «самое дело». Оборванный, грязный, ленивый и жалкий старик, всеми брошенный и никому не нужный. В деле с Юр. обстоит очень неблагополучно. С упразднением О. Н. у нее много свободного времени для мрачных и печальных раздумий. Юр. все вечера проводит с нею, я стараюсь не мешать, но отвычка и привычка – большое дело. К обеду явился Капитан. Я пошел бриться, встретил выбритого Дмитриева. Идет к нам. Возвращаюсь. Юр. выясняет Милашевского. Спор об искусстве, и Юр. еще не думал одеваться. Да, утром был Вова. Бал устраивается. Фролов еще прибегал читать рассказ. Пошел к Персианову. Там переписывают оперетку. Смутно говорят об Экскузовиче, о сцене, о новой квартире, о поездке, театре. Приглашали завтра на гонки. Огромная рыжая туча ползла из-за Казанского собора. Печально возвращался. По