Дневник 1917–1924. Книга 2. 1922–1924 - Михаил Алексеевич Кузмин

Неве шел мол<одой> чел<овек> из «Палас-театра». Очень мил. Под руку с моряком. Дома Юр. нет, конечно. Мамаша спит, Файка накормлена. Печально. Но не есть ли это чувство, вообще начало чувствований? Денег ни гроша. Когда я засветло, но уже в одиннадцатом часу, шел домой, очень тоскливо думая о своем положении и своей судьбе, на Надеждинской стоял автомобиль с необыкновенно ярким фонарем, то зажигаясь, то потухая. Иногда силуэт на нем шофера. Этот при дневном свете желтый огонь без лучей, будто на том свете, безнадежно и необыкновенно сладостно18. Юр. и почему-то Файка заснули в темной комнате, маленькие, маленькие, будто в обратн<ую> сторону бинокля.

15 (воскрес.)

Хотели было поехать на гонки, но не поспели, да и погода в тот час была ненадежна. Правил Ренье. Пришел к нам Капитан. Получил фунты и не знает, где их разменять. У нас у самих ни гроша, даже Файке молока нет, но обедали славно. Пошли гулять. В Летний сад и в Михайловский, который я больше люблю. Потом по Невскому. Пришли вместе с Анной Дмитр<иевной>. С<ергей> Э<рнестович> поважнел немного, долго ждали мальчиков и Дубасовых. Потом искали четырнадцатого, так как Елена Павловна не приехала. Наконец откуда-то добыли Быковского. Стол был распределен шиворот-навыворот19. С Вовой сидели я и Анна Дмитр<иевна>, к Корнилию поместили Юр. Были музыканты. Австрийцы, гитара и мандолина. Со мной сидел еще Дмитриев. Не напился до бесчувствия, но слегка вздремнул. Эрпштейн завел с Дубасовой какой-то спор. Сидели до четырех. Чудное утро. Собака наша обрадовалась. Я привык к ней. И потом, она Юрочкина. Ищет компании и, как взрослый пес, принимает участие в разных делах. А вот денег у нас нет. Это правда.

16 (понедельник)

Чудная погода, но я совсем болен. Спал до часу. А была записочка от Хохлова, зовет к Головину, и тот ждал. Я не поспеваю, как хотел бы, за своими светскими обязанностями. А дела, а свои писанья. Как Сомов жалеет, что нельзя будет видеть людей, путешествовать, любить и т. д. Программа прежде, да, пожалуй, и теперь, привлекательнейшая для меня. Вышел и ходил, как труп, по разным улусам. Еще напоминают о налогах. Боже мой! Встретил Крыжицкого, хотевшего сегодня зайти. Опять лег, не ел, не курил. Пришел Дмитриев со «Свящ<енной> весны». Все-таки проиграл ее. Лучше стало. Так что даже пошел к Олет. Но вышло хорошо. Были музыканты Фехнер и Шмидт, кажется, любовь О<льги> Аф<анасьевны>. Играли много. Делали крюшон. С Юр. ласковы. Ахматова не мешала и с гримасой, но клюкнула. Папирос у нас нет. Но было очень, очень мило. Вот не знаю, как с деньгами сделаться.

250.000.000 <р.>

17 (вторн.)

Сегодня не томит, как вчера. Вылезал бриться и в «Вечерн<юю Красную газету»>. Ждал. Пришел Серг<ей> Эрн<естович> и Дмитриев. Идут наниматься к Экскузовичу, чудная погода. Встречал разных людей. Но плат, плат, кроме налога, несосветимое количество. Тем более, что это грозит опасностью. Встретил Ритмана. Показал мне «Условности» в траурной рамке20. Лаганский просит рассказа к «Ниве»21. Некогда, некогда. После обеда Юр. с Файкой пошли к О. Н. Смотрел с балкона. Милый Юр. шел и ужасно далекий, будто житье с мамой на В<асильевском> о<строве>. Что-то, что не повторится никогда. Он, действительно, отошел душевно. Не думаю, чтобы заменил меня кем-нибудь, а страшно одинок и заброшен. И я тоже. А внешняя жизнь, чаи, гости, дела, успехи или неуспехи, «Абраксасы», даже то, что мы живем с ним, – какой-то мираж. Спал немного. Пришла О<льга> Аф<анасьевна>, О. Н. и Фролов. Файка больна, бедное созданье. Вышли вместе. Юр. проводил меня, сам пошел в кинемо. У Персиановых есть «Дорина», которая им не нравится22. Домашне. Вышли в Пепо, а я в Летний на свидание с Юр. Походил. Есть нечего. Юр. потянул домой, хотелось есть. Как с делами? Да не помню, что-то хотел сказать очень важное все эти дни и вот позабыл.

280.000.000 <р.>

18 (среда)

Какой-то странный и нелепый день, все время в расходе и неудачном. На Мильонной дали мало. У Афиног<еновича> не спросил. Гайк уклончив. Ритман уверяет, что в «Условностях» 5 листов. Купил сосисок и вернулся не в духе. Опять пошел к Хохлову и Кроленке, а Юр. побежал куда-то, не пожелав, чтобы я его сопровождал. Вообще, он ничего не читает и отдалил<ся> до крайности. Злится, что приношу мало денег. Хохлова встретил. Ходил с ним. Об «Эдипе» еще неизвестно. Зашел к Кроленке. Беседовал, взял денег. Юр. дома. Заходил к О<льге> А<фанасьевне> за альбомом и пил пиво. Вот так. Обиделся, зачем я отдал за дрова. Пошел за О. Н. и пропал, конечно. Поперли к Евреиновым. Был Сперанск<ий>, Акимов, еще 2 господина. Юр. побежал в Пепо. Я проводил немного О. Н. Как-то ужасно далеко все отошло, и Юр. тоже, будто житье с мамой на В<асильевском> о<строве>. О. Н. ужасно бедненькая в своем розовом платье. Ей нужно непременно выйти замуж. Даже годы уходят.

885.000.000

19 (четверг)

Юр. ничего не понимает и задушевнейшее, очень серьезное и опасное мое состояние принимает за тесноту, хотя, может быть, и это есть, конечно. Ходил несолоно хлебавши по разным местам. Пальмский опять меня расстраивает, говоря, что Ант<она> Ант<оновича> спустили с лестницы. Он, конечно, гадина и интриган, но и те – пистолеты. Пришел усталый. Купил чаю и хорошо сделал, а то Юр., наверное бы, не собрался ничего сделать. Забегал Шми<д>т с левкоем. Потом О<льга> Аф<анасьевна>, с левкоем же. Сторицын заседал. Капитан. Дмитриев и Эрпштейн. Играл «Pulchinell'у»23. Притащили еще корректуру мне. Ходили на «Au bonheur des dames»24. Хорошая картина. Но Капитан на свои фунты не только нас не угостил, но еле заплатил за свой билет. Юр. старается быть человечней. Не знаю, как все выйдет.

250.000.000 <р.>

20 (пятница)

Дождь. Целый день писал музыку. Откомандировал Юр. к Персианову. Кажется, никого не было. Юр. уходил еще, когда пришел Хохлов. Против ожидания, все ему понравилось и был очень мил. Головин ждет. Хотела бы и Ходасевич. С «Эдипом» глухо. Заходили кукольники относительно «Кота». Одиночество все больше приближается. Работа и т. п. Мне только жалко, что мало пишу и что книги выходят за границей. Вот что переводы выходят – это хорошо. Но что мне до того, раз я несчастен. Скрепя сердце быть Гете? но я не Гете, и это была бы смешная претензия. Положим, были бы деньги, я бы мог один и внешне поддерживать свой вид; из уважения, снобизма, тщеславия, карьеры кто-нибудь согласился бы на роман со мною, разве это меня