Дневник 1917–1924. Книга 2. 1922–1924 - Михаил Алексеевич Кузмин

500.000.000 <р.>

21 (суббота)

Юр. смягчился и целый день проскучал со мною. Утром ходил на Думскую. Получил меньше, чем ожидал, звонил даже Ксендзовскому, но его не было дома. Занимался «Кофтой», хотя это и безрезультатно теперь. Хорошо брился в новой цирульне, где встретил Аничкова. Уже сына. Анна Митр<офановна> рада была бы меня видеть. Ходили с Файкой гулять в Таврический, она радовалась траве, но скоро устала и все укладывалась спать, не хотела идти. Вид пруда с купающимися, башни напоминает старину. Вероятно, я скоро, скоро умру, так часто сегодняшние события мне представляются произошедшими чуть ли не при жизни мамы, и все в маленьком виде, как лесковской попадье25. Был Фролов, врал чего-то. Юр. обстригся. К Афиногеновичу не пошел, а были в «Колизее». Старая детективн<ая> картина, на восторг мальчишкам26. Заходили еще в пивную. Дома Файка орет на всю Спасскую. Обрадовалась, собачья душечка. Юр. спал дома, то есть у меня в комнате. Вставал утром побить Файку за вытье.

676.000.000 <р.>

22 (воскресенье)

Скандал с мамашей из-за молока для собаки. Крики, слезы. Я отправился к Ксендзовс<кому>, не застал его, и к Шульгину. Полная столовая жидов и жидков, только что с кладбища. Рыба, куры, жирно, грязно. Исай как на сцене. Накормил досыта, но денег я не спросил. Опоздал. От нас уходит Вова. У нас О. Н., потом Капитан. Долго гуляли. Провожали О. Н. Устал я до смерти. Из Летнего сада, где было кое-что интересное, уволокли меня на Невский. А что делал особенного, не помню. Очень мне нравится «Dorina».

23 (понед.)

Утром Сторицын принес мне от Шульгина 250 р., передал, что Ксендзовс<кий> просит звонить с полов<ины> двенадцатого. Вышел, из Союза позвонил и поехал. Дома ходят раздетые жиды, кухарка босая, Из<абелла> Мих<айловна> из-за двери предлагает кофею и просит устроить фотографию. Очень хорошая погода. Купили сыру и масла. После обеда гуляли с Файкой. Прекрасные и странные места от Воскресенского до башни водопроводной. Собачонка приучается ходить. Дома за Невой, барки, а вдоль реки здания вроде заброшенных пивоварен. Улица с высоким покривившимся забором, из-за которого видны березы. Но заболела слегка голова. Сторицын говорит, что завтра явится Гиссен с оммажами и дарами. Фантастика. Лучше бы Щиголева мужа своего прислала. Заходил к Кроленке. Мил, навалил опять дел. На заседании был Глазунов. Пальмский выспрашивал о «Голубой мазурке». Голова болела. Полежал даже. Началось. Хвост. Резников довольно мрачно стоит, как побитый кот. Убого до крайности. Тиме кажется еще отвратительнее, чем прежде, если это возможно. В саду есть приятные jeun'homm'ы, но теперь как-то я не могу различить, кто грамотный, кто нет. Все похожи на шантажистов. П<етр> Ил<ьич> старался вовсю и из глотки вырвал. А места все те же, фонтанчик и первая звезда, как и 15 лет тому назад. Юр. уже дома.

1.250.000.000 <р.>

24 (вторник)

Все-таки фантастика с этим сахарником. Но сегодня прямо нашествие. Письма от Рождественского, Персианова, Союза поэтов27; явились Капитан, Глова, Крыжицкий, Кельсон, Стор<ицын> и Гиссен. Утром под дождем ходил в театр. Вернулись с кумыса загорелые актеры, Ходасевич строила свою макетку. Отношения ко мне будто лучше. Юр. почему-то спрашивал даже позволения истратить 150 миль<онов> на губную помаду. Наконец Дмитриев, узнал о книге. Кажется, был очень афрапирован. Играли «Дорину». Пошли в Пепо купить вина, и к О. Н. Там Соня Чернова, дама, Анна Ив<ановна> с мужем, пироги. Но не то что-то угасло, не то что. И я понимаю, вспоминая себя в этом возрасте и раньше, всю тоску о «широкой» жизни. Тогда мне сам же я после лет 10 показался бы каким-то блестящим экземпляром. И как это все недорого стоит!

200.000.000 <р.>

25 (среда)

Юр. убежал и проспал. Купил какого-то фотографического вздора. Притащил очень плохого сыра с огурцом и вина. Был Фролов. Еще что-то. Рано пили чай и отправились в кино. Очень плохая картина. Какое-то унылое и гнусное осталось у меня впечатление. Погуляли, но мало и не совсем там, где мне хотелось бы. Купили ветчины и яблоков. Но все, все потеряло для меня какой-то смысл. И вот из случайных денег решительно ничего не получилось. Даже особенного транжирства не было. Многие покупки по унынию напоминают тайные пороки детства. Тягостно, стыдно и никакого удовольствия. Юр. все время спит отдельно, не знаю почему. Для меня это большое лишение и унылость, а приставать, я бы не приставал. Вообще незаметно настало время убираться, а сделать я ничего не сделал.

26 (четверг)

Все писал «Кофту». Пошел относить. Юр. гулял с Файк<ой>, к обеду привел О. Н. Заходил я еще к Кроленке, но денег не взял и не брился, а у Юр. уже ничего нет. Пришел Шапиро и Капитан. Сторицын орал какие-то планы, в театре не отставал от меня и вообще надоел страшно. Оперетка была глупейшая и гнуснейшая, друзья наши были плохи. В публике был кое-кто, но не было денег и надоедал Сторицын28. Юр. где-то шлялся с Капит<аном> и Кельсоном и вернулся поздно.

27 (пятница)

Решил послать Юр. к Кроленке. Сам сидел дома, но делу это помогло мало. Лениво и без аппетита делал. Юр. все спал. Пришел с покупками. Сторицын предложил чаю. Был еще Кельсон, к чаю зашел Евреинов, был очень мил. Смотрел Юр. рисунки. После вышли погулять. Смотрели дом Петра в Летнем. Вот бы иметь такой домик, хотя мой воображаемый совсем в другом роде. Прошелся я один по Сергиевской. Ал<ексей> Фил<иппович> на даче. Вообще с «Петрополисом» какой-то затор. Дома темно. Луна. Тепло. Собака спит. Чтение Нилуса напомнило мне о тайных обществах29. Почему-то в голове все 24<–й> год. Это очень поздно, но для меня это должно быть роковым. Вот как бы попроще мне работать больше. И как завтра добывать деньги. И послезавтра, и в понедельник, и во вторн<ик>? Юр. был даже сам мил.

450.000.000 <р.>

28 (суббота)

Занимался утром. Юр. все бегал, сначала к Бурцеву, потом к О. Н., по-моему, с Файкой. У нас сидел Фролов. Я пошел рано, но по Знаменской, на углу Саперного стоят О. Н. и Файка. Юр. покупает булки. Опять отдаление. Всякий человек, уходящий по прямой улице, кажется печально для нас потерянным, а близкие, а Юр. – будто сто лет прошло. И так наши дела плохи, что сердце сжимается от страха. У Кроленки долго сидел, болтал. Саша Смирнов – как укор совести. Дома Юр., оказывается, нет