Император песчаных карьеров. Том 2 - Антон Панарин

— Сюда! — Рагнар направил верблюда в расщелину между двумя рёбрами.

Мы проскочили внутрь грудной клетки. Рёбра смыкались наверху, образуя естественный свод. Песок внутри был спрессован и ровен. Места хватило бы и для десятка верблюдов.

Между рёбрами и собственно черепушкой располагался треугольный вырост, видимо при жизни защищавший грудную клетку от ударов спереди. Хотя что могло бы охотиться на такую махину, не хотелось даже представлять. Впрочем и сейчас он сыграл роль укреплённой палатки, костяным пологом отгородившей нас от подступающей гибели.

Буря ударила через минуту после того, как мы спешились. Ветер взвыл и загудел в костяных арках. Песок хлестал по рёбрам снаружи, но внутрь залетала лишь мелкая пыль. Скелет древнего исполина укрыл нас надёжнее любой крепости.

— Привал, — выдохнул я, сползая с верблюда. Ноги гудели, лёгкие горели от песчаной пыли. — Дальше пойдём, когда буря уляжется.

Кашкай огляделся по сторонам и провёл ладонью по гладкой поверхности «стенки». Кость была тёплой, отполированной ветрами до матового блеска.

— Духи молчат об этом месте, — шаман нахмурился. — Будто оно старше самих духов.

— Это сколько же корма нужно было этой скотине? — Рагнар задрал голову, разглядывая свод.

— Достаточно, чтобы сожрать всю Великую Пустошь, — буркнул Гелиос, усаживаясь на песок и намеренно отворачиваясь в попытке подавить рвотные позывы после бешеной скачки.

Сульфур вбежал последним, отплёвываясь от песка, встряхнулся, как мокрая собака, огляделся. Глаза засияли предсказуемым восторгом.

— Нарекаю эти руины Костяным дворцом Сульфура! — провозгласил он, воздев палец к потолку. — Отныне это моя загородная резиденция!

— Если не заткнёшься, это станет твоим склепом, — проворчал на этот раз Рагнар, так как Гелиос был не в состоянии отвесить соответствующую моменту остроту.

Среди костей можно было худо-бедно передвигаться несмотря на бушующий снаружи шквал. Не рискуя высовываться далеко, мы насобирали сухих веток, нанесенных пустынными ветрами в просветы между рёбрами и разбили лагерь.

Развели даже небольшой костерок — дым уходил вверх, в просветы между рёбрами. Верблюды улеглись в углу и жевали жвачку с философским спокойствием не требуя ни пищи, ни питья. Видимо прежние хозяева успели приучить их к суровым реалиям Пустыни.

Буря не утихала. Ветер выл за стенами нашего костяного укрытия, швыряя песок с монотонной яростью. К ночи стало ясно, что непогода затянется надолго.

— Духи говорят, буря продержится сутки, — объявил Кашкай, прислушиваясь к чему-то невидимому.

— Духи — метеорологи? — хмыкнул я.

— Духи всё знают, — обиделся шаман. — Они просто не всегда считают нужным делиться.

Сутки ожидания в скелете чудовища. В прошлой жизни я провёл бы это время, листая телефон. Здесь телефонов не водилось… зато водились разговоры, которые давно назревали.

Рагнар первым нарушил тишину. Капитан сидел у костра, по одной подбрасывая ветки в пламя. Он смотрел в огонь, но видел, кажется, что-то совершенно иное.

— Марта была лучшим навигатором Пустоши, — начал он негромко, ни к кому конкретно не обращаясь. — Двадцать лет на «Разрушителе». Знала каждый маршрут, каждый оазис, каждую мель.

Я подсел ближе. Гелиос сделал вид, что не слушает, но уши навострил. Кашкай открыто пялился. Сульфур точил наконечник стрелы и вроде бы занимался своим делом.

— Мы прошли вместе через сто рейдов, — продолжал Рагнар. — Штормы, засады, имперские крейсеры. Она вытаскивала корабль из передряг, в которых любой другой навигатор сдался бы.

— А что же случилось? — подтолкнул я осторожно.

Рагнар скрипнул зубами. Пальцы сжались в кулак и медленно разжались, выпуская переломленную пополам палочку. Затем он досадливо бросил её в огонь и прихлопнул ладонью по колену.

— Караван. Торговый караван из Тамбова в Саратов. Двенадцать повозок, шестьдесят человек. Половина из них были женщины и дети. Переселенцы, бежавшие от засухи.

Он помолчал, глядя на пляшущее пламя — тихое, безопасное…

— Марта хотела их ограбить. Повозки набиты вещами, они вели с собой уцелевший скот, тащили запасы воды. Для нас это было целое состояние. Но для них это было всё, что они имели.

— И ты отказался, — предположил я спокойно, словно даже не сомневался в ответе. Впрочем, я и впрямь не сомневался.

— Отказался, — Рагнар кивнул. — Мы грабили империю. Рубили военные конвои и забирали казённое золото. Но никогда не трогали гражданских. Это был мой принцип. Мой и команды.

— А Марта считала иначе?

— Марта считала, что принципы хороши, когда полон и трюм и собственный живот. А когда команда голодает, принципы превращаются в роскошь. Она назвала меня слабаком; сентиментальным дураком, который угробит экипаж из-за жалости к чужим детям.

Костёр потрескивал, разбрасывая искры. Ветер выл за костяными стенами, бессильно швыряя в них песок. Я молчал, давая капитану время.

— Она ушла на следующий день. Забрала половину команды — тех, что захотели с ней отчалить — шлюпку и три месячных запаса провизии. Я не стал её останавливать, потому что знал: если останется, отравит весь экипаж своей злобой. Как опухоль, пускающая метастазы, которые жрут тело изнутри.

— Столько лет дружбы, — тихо проговорил я.

— Столько лет коту под хвост, — Рагнар усмехнулся без веселья. — Она основала свою флотилию. Осела в Порт-Каракуме. По слухам, стала членом Совета Капитанов. А я продолжал ходить на «Разрушителе», пока имперцы его не потопили.

— Думаешь, она тебя простила?

Капитан долго молчал. Потом покачал головой.

— Марта никогда никого не прощала. Это её главное достоинство… и главный порок.

Рагнар замолчал и уставился в огонь. Я не стал продолжать расспросы. Бывают истории, которые рассказывают один раз, и больше к ним не возвращаются.

Ближе к полуночи Кашкай и Рагнар уснули. Капитан храпел, привалившись к костяной стене. Шаман свернулся клубком вокруг сковороды, как кот вокруг любимой игрушки. Верблюды устало сопели в углу.

Мы с Гелиосом остались дежурить. Паладин сидел напротив меня через костёр. Белые волосы отливали золотом в пляшущем свете. Шрам от левого глаза до рта казался чёрной трещиной на лице. Меч лежал рядом, клинок слабо мерцал серебром.

Долгое время мы молчали. Слушали вой бури и треск углей. Я привык к молчанию Гелиоса и не пытался его разговорить. Но этой ночью и паладина отчего-то потянуло поговорить. Может быть песчаная буря виной тому, что всех потянуло на откровенность.

— Мне было семь, когда я убил демона.

Голос был тихий и ровный. Будто Гелиос рассказывал о чужой жизни, а не о своей.

— Тварь забралась в нашу деревню ночью. Убила отца, мать, соседей. Я спрятался в погребе. Но демон нашёл меня: вломился через люк и потащил наверх. Я схватил отцовский нож и ткнул ему в горло.

Он помолчал, подбрасывая ветку в огонь.

— Демон сдох. А я вырезал его сердце и съел — не знаю, зачем. Что-то