Как Тёша стала русской рекой. Очерки истории и топонимики Окско-Сурского междуречья - Алексей Владимирович Малышев

на овинах пожигалися». Поощряли такие поступки и вожди сопротивления, в частности протопоп Аввакум. Он говорил: «…добро те зделали, что в огонь забежали… не дождався еретического осуждения… цело и непорочно соблюдут правоверие». Один такой случай самосожжения описывал святитель Игнатий Тобольский, бывший свидетелем того, как жители Княгинина и Мурашкина в назначенный день собрались все на гумне и, связав себя по два, по три человека, послали одного зажечь овин, после чего все сгорели. Многие погибли на кострах, но большинство несогласных просто уходили в скиты, скрывались в густых лесах Заволжья и Волго-Окско-Сурского междуречья.

Первые скиты в заволжских (керженских) лесах появились в середине 50-х гг. XVII в., и их появление было связано с разорением Соловецкого монастыря. Вслед за Соловецким восстанием на Руси вспыхнули стрелецкие бунты, одной из причин которых также было неприятие церковных реформ. Многие бунтовавшие стрельцы после поражения бежали в леса Окско-Сурского междуречья, разнося здесь раскольничьи учения. Известно, что в 1698 г. после очередного стрелецкого бунта много мятежных стрельцов было сослано и поселено в Выездной слободе города Арзамаса.

К концу XVII в. земли вокруг Нижнего Новгорода стали «центром» раскола. Всё Заволжье, Княгинино, Лысково, Мурашкино, Павлово, Богородское, уезды Арзамасский и Ардатовский наполнились беглыми «раскольниками», и отсюда раскольничьи проповедники расходились во все пределы российского государства.

Движение, с благими намерениями начатое когда-то нашими земляками Аввакумом, Иваном Нероновым и Никоном, превратилось в одну из главных трагедий России, последствия которой сказались и на самой царской власти, и на всём русском обществе. И хотя в 1906 г. преследования «раскольников» были официально запрещены и они были признаны русской православной церковью такими же православными верующими, только придерживающимися «старого обряда», последствия той страшной трагедии не преодолены до сих пор.

Очерк 19.

Нечай-царевич

Проводимые во второй половине XVII в. Романовыми реформы вкупе с бесконечными войнами значительно осложняли жизнь податного населения России. Недовольство усилением крепостничества и поборами подкреплялось ещё и коррумпированностью административного аппарата. Взятки и «посулы» воеводам и приказным людям были обычным делом, крестьян облагали дополнительными поборами, а городских ремесленников заставляли бесплатно работать на воевод и дьяков. Недовольство росло и выражалось не только в массовых побегах «за Волгу» и в южные степи, но и постоянными выступлениями против властей, принимавшими характер настоящих восстаний.

Введённый правительством налог на соль вызвал в 1661 г. Соляной бунт в Москве, «эхом» прокатившийся по многим городам Руси. Бунтовали недовольные усилением налогового гнёта Новгород и Псков. Введение в оборот медных денег наравне с серебром породило в 1662 г. Медный бунт. Начавшаяся церковная реформа дала толчок новым волнениям, охватившим все слои русского общества.

Нестабильной была ситуация в Заволжье, на Урале, в Сибири. Туземцы, подстрекаемые врагами России, всячески сопротивлялись русской колонизации, объединялись для борьбы с ней. Было неспокойно в степях между Волгой и Доном. Безусловно, донские и волжские казаки, получившие после Смуты льготы от Романовых, участвовали во всех военных операциях царского правительства, но казацкая «вольница» была категорически против усиления в своих землях московской административной власти и всячески сопротивлялась таким поползновениям.

Обстановка в южных степях накалялась, так как в этот период туда увеличился поток беглых. Кроме малороссов, скрывавшихся от польского гнёта, туда бежали уходившие от закрепощения крестьяне из Среднего Поволжья и Центральной Руси, бежали горожане-должники, не желавшие идти «в тягло», скрывались участники бунтов.

Все они бежали из государства, в котором стало трудно жить, уходили на Дон и Волгу в надежде стать «вольными казаками». В связи с огромным количеством «утеклецов» царское правительство организовывало «сыск» с целью возвращения и наказания беглых. По всей степи рыскали отряды стрельцов, искавшие беглецов, поровшие и отправлявшие их обратно к владельцам, попирая древнее казацкое правило о том, что «с Дона выдачи нет». «Старым» казакам, «атаманам и великому войску» царское правительство писало гневные письма с требованием не принимать беглецов.

«Утеклецы» селились в основном в верховьях Дона – по рекам Хопру и Медведице. Они получили у «старых» и «низовых» (живущих на Нижнем Дону) казаков прозвание «голутвенных» («голых», неимущих), потому что были лишены средств к существованию, ведь «старые» казаки запрещали распахивать степь, боясь, что плодородные степные земли привлекут российских помещиков. «Голутвенные» казаки вынуждены были наниматься или в батраки к «старым», или к ним же на службу «исполу» (за половину воинской добычи). А чаще просто разбойничали на реках и дорогах.

И всё равно положение «голутвенных» казаков было несравнимо лучше, чем у их закрепощённых и закабалённых собратьев, оставшихся на Руси. Связи между новоявленными казаками и жителями оставленных ими районов были достаточно крепки, и всё Поволжье внимательно следило за южными степями, именно оттуда ожидая избавления от гнёта, несправедливости и притеснений. Ожидали «доброго», «казацкого царя».

Движение Степана Разина, начавшееся в 60-х гг. XVII в., было, несомненно, откликом на эти ожидания. Это движение не было стихийным бунтом, восстанием «черни» и казаков, как представлялось в дореволюционной историографии, как не было и «этапом классовой борьбы», как представлялось в историографии советской. Это, безусловно, было выступлением юга России и Поволжья за установление более справедливого и лояльного к казакам и земледельцам режима, за поставление «казацкого царя» и изменение политической ситуации в южных степях и в Поволжье.

Очевидно, в глазах жителей Московии земли Поволжья и южных степей были ещё не «вполне российскими» и в чём-то казались враждебными. Неслучайно, когда юг России и Поволжье полыхали огнём восстания, северные русские города, наоборот, сплотились вокруг Москвы.

Когда успехи Разина были особенно заметны, романовское правительство, по сведениям иностранных источников, даже пыталось вести с ним переговоры и было согласно на значительные уступки, и только убеждённость Разина в своей скорой победе сорвала эти переговоры. Вообще, в этом «бунте» достаточно таких обстоятельств, которые заставляют взглянуть на него как на хорошо подготовленное выступление.

Во-первых, разведка: Разин, как будет видно в дальнейшем, не отличавшийся особенной набожностью, до начала восстания дважды ходил на «богомолье» в Соловецкий монастырь. Пешком прошёл он всю Россию – от верховьев Дона до Белого моря. Первый раз он ходил в 1652 г., а второе «паломничество» совершил в 1662 г. И если эти путешествия можно отнести к личной инициативе любознательного казака, то отправка Разина с казачьей «станицей» (посольством) в 1658 г. в Москву, без ведома руководства Великого войска Донского случиться никак не могла. Казачья верхушка, несомненно, поддерживала атамана, но занимала выжидательную позицию и после его поражения приняла сторону Москвы. Вдобавок совсем не изучена роль низложенного патриарха Никона, который, несомненно, стоял за спиной восставших казаков.

Путешествия Разина в преддверии восстания были неслучайны. Дороги, укрепления, настроения местных жителей лучше всего можно узнать при личном посещении, так же как и наладить контакты с союзниками. Разин посещал опального патриарха Никона в Воскресенском монастыре под Москвой, а находившегося с 1666 г. в ссылке на Вологодчине патриарха навещали разинские казаки. Уже во время восстания между Никоном и Разиным была установлена связь. Из допросов Разина известно, что «приезжал к Синбирску (ставка Разина – авт.) старец от него, Никона, и говорил, чтоб Стеньке идти вверх Волгою, а он, Никон, в свою сторону пойдёт… и то де старец сказывал, что у Никона есть готовых людей тыщ пять». Недаром одним из требований Разина к царю было условие восстановить Никона на патриаршем престоле.

Во-вторых, международные контакты С. Разина: из донесений иностранных агентов, живших тогда в Москве, известно, что к С. Разину на Дон приезжал свейский (шведский) посол, а полякам за неоказание помощи Романовым Разин обещал вернуть всё отвоёванное тогда Россией у Речи Посполитой. Разин вёл переговоры о союзе с крымским царём и с персидским шахом, призывал на помощь запорожцев. То есть Степан Разин в глазах тогдашних соседей Руси не был смутьяном и бунтовщиком, а был реальным политическим субъектом – претендентом на власть[73].

В-третьих, организация «бунта»: она больше напоминала спланированную и подготовленную военную операцию. Собранное в 1670 г. Разиным войско было разделено на пехоту, кавалерию и речной флот. В армии Разина царила железная дисциплина и порядок. Голландский наёмник на службе у Романовых, Людвиг Фабрициус, захваченный разинцами в плен, отмечал: «Как бы неслыханно этот разбойник ни тиранствовал, всё же среди казаков он хотел установить полный порядок. Проклятия, ругательства, кражи, блуд – всё это Стенька