Закон и обычай на Кавказе - Максим Максимович Ковалевский

Кремер говорит следующее о направлении, какого придерживался в своих толкованиях этот основатель третьей по времени школы магометанских юристов (первыми двумя надо считать школу Малика и Абу Ганифа[252]). Система Шафаи, говорит он, представляет попытку примирения исторической школы Малика, тесно придерживавшейся предания, и весьма свободно относившейся к ней школы Абу Ганифа. Она, впрочем, ближе подходит к учению Малика. Самым выдающимся последователем этого толка является имам Абуль Казим Рафи, автор трактата, озаглавленного «Могарар». Толкование и сокращение его составляет «Мингач ат-Талибин», что в переводе значит «Путеводитель ревнителей веры». Он составлен в XIII веке имамом эль-Навави (умер в 1298 году). Этот религиозный юридический сборник доселе составляет в Дагестане настольную книгу для религиозных судей, или кадиев, и является здесь главным источником так называемого шариата. Из других толкователей того же шафаитского учения более других известен Абу Ходжа (XI век), сочинение которого распространено в рукописях даже в центральной части Кавказа между чеченцами и ингушами. Ханифистское учение проложило себе дорогу в западный Кавказ лишь в последние три столетия благодаря влияниюТурции, крымского ханства и зависимых от обоих кабардинцев. Арабское владычество в Дагестане и сменившее его господство поставленных от шаха дербентских ханов наложили свою печать и на политический строй горцев. Оно вызвало образование в их среде более или менее зависимых от Персии государственных сообществ и привело к возникновению в них сословных делений.

Зачатки государственности, согласно преданию, существовали в Дагестане еще до пришествия аравитян. Авары – эта, как мы видели, уцелевшая на Кавказе ветвь гуннов, имели своих ханов до прихода Абу Муслима и сохраняли свою политическую независимость целых два века спустя. Но в Кумухе, по словам Масуди, не было царей и правителей. Дагестанская летопись Мухаммеда Рафи (составленная в конце XV века) связывает происхождение кумухских ханов с фактом нашествия арабов на Кавказ.

«Между аравитянами, – значится в рукописи Мухаммеда Рафи, – существовал народный обычай выбирать для управления старшего; ему доверяли они власть без всякого противоречия с чьей бы то ни было стороны – со стороны большего или малого, и такое лицо начальствовало над всем, следуя в своем гражданском и религиозном управлении священному шариату и подражая по возможности пророку». Таким порядком арабы, занявшие Каспийское побережье Кавказа, назначили над собой и над теми, которые до тех пор были их вождями, государя из числа потомков Хамзы (происходившего из священного в глазах аравитян рода Корейшитов). Этот государь был назван Шам-Хал по имени своего деда, который родился в селении, называемом Хал – одном из селений Шама, то есть Сирии. Шамхал, читаем мы далее в том же источнике, поселился в городе Кумухе. Жители его, по словам Масуди, дотоле не имевшие царя и управлявшиеся старшинами, сами послали к Абу Муслиму просить о присылке им наставников в новой вере; после сего Абу Муслим отправился в Кумух, построил там мечеть, назначил кадиев, или духовных судей, и подчинил их шамхалу. Кумухцы же, гордясь принятием новой веры ранее других дагестанцев, присоединили к наименованию своего селения почетный арабский титул «гази», или «кази». С течением времени название Кази-Кумух обратилось в название всей страны. В персидских шахах шамхалы нашли поддержку своей власти и получили от них титул дагестанских валиев, в котором высказывалось притязание их на владычество всею областью. В XV и XVI столетиях шамхалы были весьма могущественны. Грузинские цари беспрерывно обращались к русским с просьбой о защите их против шамхалов, и Федор Иоаннович неоднократно посылал против них своих воевод. В 1638 году шамхалы начинают искать покровительства России и получают грамоту на принятие их в русское подданство под наименованием владетелей кумыхских и тарковских. Два года спустя резиденция шамхалов из Кумуха окончательно переносится в Тарки. Причиной тому было образование в Кумухе сильной партии, стремившейся к совершенному уничтожению шамхальской власти. Стремления этой партии увенчались полным успехом. Вскоре после перенесения столицы шамхалов в Тарки кази-кумухцы совершенно отложились от них и выбрали себе особого правителя под названием «халхавчи»[253]. Правитель этот, говорит автор исторического очерка судеб кази-кумухских и кюринских ханов, избирался старшинами и выборными от каждого селения по предварительном совещании, но всегда наблюдалось правило, что первым кандидатом должен считаться старший в роде шамхальской фамилии, оставшейся в Кази-Кумухе, и только в случае явной его неспособности или отказа от звания выбирался следующий за ним; при этом требовалось также, чтобы избранный не был «чанка», то есть происходил от равного брака; но в смутное время это обстоятельство не имело особого значения; все зависело от личных качеств избираемого[254]. С упадком власти шамхалов стоит в связи возникновение и кайтагского уцмийства.

По сведениям, собранным официальным путем, кайтагский уцмий в течение целого ряда столетий был избираем народным сходом, собиравшимся в окрестностях Маджанлиса. На этот сход могли являться все совершеннолетние мужчины в возрасте от 20 до 50 лет. Выбор ограничен был членами определенной династии и обыкновенно падал на старшего в роде. Признаком избрания было возложение на голову кандидата особой шапочки, похожей на еврейскую ермолку. Надевать такую шапочку на голову уцмия составляло почетную привилегию старшего в тохуме, Гассан-бека – одного из древнейших и почетнейших родов Байтага. Избранный одаривал присутствующих почетных лиц: кого оружием и деньгами, а кого и скотом. Всему же собранному народу устраиваемо было богатое угощение – опять-таки на средства уцмия. Избрание уцмия вовсе не устраняло необходимости дальнейшего сбора на народные сходы с целью разбирательства таких вопросов, как война и мир, заключение союзов, решение пограничных и других споров между общинами, и тому подобных. Уже одно это указывает на ограниченность власти уцмия, которая приобретала более или менее важное значение только в военное время, когда уцмий собирал войска и начальствовал над ополчением. В мирное же время он был не более как судьей, приговоры которого, подобно приговорам прочих посредников, не носили обязательного характера, не могли быть насильственно приводимы в исполнение и входили в силу только при желании заинтересованных лиц. Права уцмия, читаемые в официальной записке, были весьма ограничены: он не мог лично подвергать наказанию ослушников до тех пор, пока само общество не считало нужным выдать их ему, или до тех пор, пока подосланные им агенты не подкарауливали и не убивали их. Власть уцмия была так далека от неограниченной, что можно припомнить случай, когда и сам он был подвергаем штрафу по такому, например, поводу, как несоблюдение поста. Судебная власть уцмия проявлялась всего чаще в случаях воровства, так как само общество обыкновенно посылало к нему подозреваемого для принесения очистительной присяги. Не подчинявшийся