Битва темных душ - Вероника Фокс

— Зато Бруно крепнет с каждой минутой, — огрызнулась я, превозмогая боль, и всё же поднялась на ноги. Колени дрожали, мир перед глазами поплыл, но я упрямо выпрямилась. — Так где она?

— Я ценю твою решимость, — Веларис чуть склонил голову, — но ты едва стоишь на ногах. Быть может, для начала наберёшься сил?

Он кивнул на меня. Этот едва заметный жест вдруг показался оскорбительным.

— Почему все пытаются мной помыкать? — процедила я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Потому что твоё горячее сердце порой толкает на поступки, которые могут обернуться бедой, — парировал Веларис.

Спорить с ним было бесполезно. Воздух между нами звенел от напряжения. Я опустилась на кровать, стараясь не показать, как тяжело даётся это движение.

Несколько минут мы молчали. Тишина давила, становилась почти осязаемой. Наконец Веларис сам нарушил её…

— Но перед тем, как отключиться, — продолжил Веларис, и я подняла на него глаза, в которых, должно быть, читалась вся моя тревога. — Она оставила тебе послание.

Я вздрогнула, и по спине пробежал холодок, будто кто-то провёл ледяной иглой вдоль позвоночника.

— Какое? — спросила я, и голос прозвучал непривычно хрипло.

Веларис покачал головой.

— Я не знаю, — сказал он. — Она не произнесла его словами. Просто попросила привести тебя к ней, чтобы ты сама это увидела.

— И тогда чего мы ждём? — выпалила я, уже чувствуя, как внутри разгорается нетерпение.

Но Веларис будто не слышал моего вопроса — он продолжал говорить об Эбби, словно хотел удержать меня здесь, в этой комнате, ещё хоть на мгновение.

— Удивительно, но Эбби была в ясном уме, — произнёс он тихо, почти про себя. — Словно она точно знала, что делает. В её глазах не было ни тени сомнений, когда она просила меня об этом.

Я опустила взгляд на свои руки. Ладони всё ещё помнили ритуал: тяжесть и странную, обжигающую связь. Я вспоминала, как Эбби стояла рядом, как чёрные нити вплетались в мои ладони, как она шептала слова на древнем языке — от них у меня звенело в ушах, а по коже бежали мурашки.

Вспоминала её лицо: бледное, сосредоточенное. И вдруг с особой ясностью осознала одну вещь, от которой сжалось сердце: она ни разу не пожаловалась.

Ни словом, ни взглядом.

— Так где она? — снова спросила я, поднимая глаза на Велариса.

— В Доме Живых Корней, — ответил он. — Это наше святилище.

Не раздумывая, я откинула одеяло и спустила ноги на пол.

— Аврора, тебе нужно лежать, — Веларис сделал шаг ко мне, а в его голосе прозвучала почти мольба.

— Мне нужно увидеть её, — твёрдо сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Веларис, я отлежала своё. Больше не могу. Мне нужно увидеть её.

Он смотрел на меня долго, будто пытался прочесть в моём лице то, что я сама ещё не осознавала.

Потом тяжело вздохнул, опустил плечи — и кивнул.

— Хорошо, — проговорил он, словно смиряясь с неизбежным. — Я скажу, чтобы тебе принесли чистую одежду.

* * *

Две тёмные эльфийки с серебристо-чёрными волосами, перехваченными тонкими лентами, бесшумно вошли в комнату — и не задали ни единого вопроса.

Они принесли мне мягкие брюки цвета высушенного мха — их полагалось заправить в высокие сапоги из тонкой, почти невесомой кожи. Сверху рубашку из плотной ткани с длинными рукавами, а поверх неё короткую безрукавку из тёмно-зелёной кожи, прошитую серебряной нитью. По краю безрукавки и по рукавам шла вышивка: тонкие руны. Когда я провела по ним пальцами, они отозвались под ладонью тёплым, едва уловимым пульсом, будто в них теплилась сонная магия.

На плечи мне легла накидка — плотная, с капюшоном, застёгнутая на груди двумя серебряными застёжками в форме еловых ветвей. Она была удивительно лёгкой. От ткани пахло смолой и горьковатой полынью.

Я подошла к полированному тёмному камню, висевшему на стене вместо зеркала, и вгляделась в своё отражение.

Передо мной была чужая и в то же время до боли знакомая девушка — в одежде народа, который ещё неделю назад не пустил бы меня и за свои ворота.

— Тебе идёт, — негромко произнёс Веларис, стоя у двери. — Идём.

Глава 6

Дом Живых Корней стоял в самом сердце поселения — там, где деревья сходились в плотный круг, будто держались за руки, оберегая сокровенное. Это было живое творение: стены, сплетённые из переплетённых ветвей, продолжали расти. Я видела, как по ним медленно, словно кровь по венам, струится зелёное свечение, будто само сердце дома билось в такт с лесом.

Крыша была живой кроной: дышащей, трепещущей на ветру. Она пропускала вниз мягкий, размытый свет, который ложился на пол полупрозрачными пятнами, похожими на отблески лунного сияния.

Внутри пахло мёдом, влажной землёй и чем-то древним, так пахнет лес, который помнит всё: каждый упавший лист, каждый прожитый век. По стенам полз светящийся мох, отбрасывая призрачные блики. С потолка на тонких льняных нитях свисали связки сушёных трав и маленькие глиняные светильники, в них горел ровный, немигающий огонь, будто застывшее время.

В углу, в каменной чаше, сочился родник: тонкая струйка воды падала вниз с тихим, ровным звоном.

А посередине, на ложе из мягкого мха и светлых лепестков, лежала Эбби.

Она была бледна, как зимний рассвет, а её белые волосы разметались по мху светлым ореолом. Руки лежали вдоль тела, ладонями вверх, и над ними, в воздухе, медленно кружили тонкие зелёные нити — целительская магия, удерживающая её сон ровным, как и говорил Веларис.

Её грудь поднималась и опускалась ровно, спокойно, словно у спящего ребёнка, доверчиво отдавшегося покою.

Веларис остановился у входа, будто не решаясь переступить порог.

— Я оставлю тебя наедине с ней, — тихо произнёс он. — Стража и служители уйдут… Никто не войдёт, пока ты не позовёшь.

— Спасибо, — прошептала я, и в этом слове прозвучало больше, чем простая благодарность.

Он кивнул, задержал на мне взгляд — словно хотел что-то добавить, но не нашёл нужных слов — и вышел.

Я услышала, как за ним, почти беззвучно, скользнули прочь служители. Дверь из живых ветвей мягко сомкнулась, и Дом Живых Корней словно выдохнул, оставшись наедине со мной и с Эбби.

Я подошла к ложу и опустилась на край, на мягкий мох. Долго смотрела на её лицо. Потом медленно, боясь спугнуть её сон, протянула руку и положила свою ладонь на её ладонь.

Кожа её была холодной. И в то же мгновение меня дёрнуло назад, будто чья-то