Богиня-Мать и другие мифологические архетипы - Александра Леонидовна Баркова

получает дары от дуагов – благих богов, – и эти дары достаются всему нартскому народу [Нартские сказания, с. 77–81]), либо похищая их (Вяйнемёйнен похищает Сампо [ «Калевала», с. 474–485], нарт Сосруко – божественный напиток [Мелетинский 1977, с. 36–37], либо отвоевывая (Сослан [Мелетинский, 1976, с. 273]); он раздает имена и судьбу всему живому и неживому (умирающий Сослан [Нартские сказания, с. 177–188]), наконец, его типичной чертой является очистка земли от чудовищ, носящая иногда космогонический характер (Гесэр превращает поверженные чудовища в золото, серебро, женьшень [Жуковская, с. 111–116]) или же собственно героический (подвиги Беовульфа, нарта Батазара [Нарты, с. 282–286], Сигурда-Зигфрида [ «Старшая Эдда», с. 279–281; «Роговой Зигфрид», с. 279, 291–293], многих греческих и индийских героев). В архаическом эпосе герою будут свойственны многие и даже все перечисленные характеристики: таков, например, Вяйнемёйнен.

Сверхъестественность деяний архаического героя – первопредка есть одно из проявлений его анормальности – несоответствия нормам человеческой жизни. На раннем этапе развития мифологии анормальность в любом ее проявлении есть достоинство первопредка и образов, восходящих к нему [Гуревич, 1979, с. 84], она вполне объяснима: «мифические первопредки вели себя часто не по правилам, так как правила только создавались в результате их жизнедеятельности» [Мелетинский, 1976, с. 222]. Анормальны не только поступки первопредка, но и его внешность (ирландский Кухулин [Михайлова, с. 120]), возраст (нарт Сосруко помнил начало мира – он был тогда мужем зрелых лет [Мелетинский, 1976, с. 270]); одной из опознавательных черт первопредка является его одиночество, сиротство: в наиболее древних случаях само имя героя переводится как «одинокий» (якутский Эр-Соготох [Мелетинский, 1976, с. 272], калмыцкий Джангар [Кичиков, с. 213–214]), не имеют отца прародители сасунских богатырей Санасар и Багдасар, сиротами растут Мгер Старший и Давид [ «Давид Сасунский»]. Иногда в текстах встречается противоречие: герой называет себя сиротой и тут же указываются его родители (Джангар [ «Джангар», с. 17], Сигурд [ «Старшая Эдда», с. 279]). Архаический герой часто имеет черты предка, вернувшегося к жизни, – это его быстрое, иногда мгновенное взросление [Пропп, 1976, с. 237–240]; примеры см.: [ «Давид Сасунский», с. 51; Мелетинский 1976, с. 307; «Джангар», с. 17–18; «Нюргун Боотур Стремительный», с. 17, 28; «Роговой Зигфрид», с. 227–228], иными словами, герой рождается сразу взрослым и сразу же берется за дело освобождения, его рождение есть прямой ответ на наступление беды [Пропп, 1976, с. 223]. Появление на свет героя так или иначе связано с огнем: наиболее древняя форма представлений сохранилась у тюрок, считавших, что душа-зародыш падала через дымовое отверстие юрты в очаг и богиней очага помещалась в лоно женщины [Потапов, с. 35–36], ср. монгольское предание о зачатии Алан-Гоа (прабабка Чингиза) от светловолосого солнечного человека, проникшего к ней через дымовое отверстие [Сокровенное сказание монголов, с. 14]; у оседлых народов герой – вернувшийся предок рождением своим связан с печью [Пропп, 1976, с. 217] – местом захоронения праха предков [Пропп, 1976, с. 221], этот мотив представлен не только в русской сказке, но и в эпосе – сидение Ильи Муромца на печи и мгновенное обретение им силы по слову странников.

Герой – вернувшийся предок есть тем самым герой из иного мира (поскольку иной мир – в том числе и мир мертвых). С развитием мифологии иной мир может превратиться в мир богов, и тогда главный герой эпоса оказывается богом или полубогом, пришедшим к людям, дабы помочь им. Древнейшим вариантом нисхождения небожителя на землю является просто спуск с неба без земного рождения (якутский Нюргун [ «Нюргун Боотур Стремительный»]); самой архаической формой рождения божества среди людей следует признать рождение из камня (Сослан-Сосруко [Нарты, с. 25; Нартские сказания, с. 71]), а более поздней – аватару, то есть воплощение бога в теле человека, так что герой имеет и божественных, и земных родителей (Рама, Кришна и другие аватары Вишну [Эрман, с. 38–40], Гесэр [ «Гесэр», с. 118–128]), в дальнейшем только один из родителей – бог или богиня (большинство греческих героев, в индийском эпосе – Пандавы и Карна; отголоском божественного происхождения можно считать вскармливание героя богиней (албанский Муйи [Албанские сказания, с. 12] и другие балканские герои).

Герой-полубог, ведущий свое происхождение из иного мира, всегда обладает даром магической неуязвимости (оборотной стороной которой иногда является магическая уязвимость (Ахилл)). Вероятно, этот мотив следует связать с древнейшими представлениями о каменнотелых богатырях и о горах, как одной из форм иного мира [Березкин, с. 13]. В таком случае мы можем выстроить цепочку типологической преемственности образов. Наиболее древен скандинавский великан Хрунгнир, весь состоящий из камня и не имеющий равных себе по силе [Буслаев, с. 228], ему близок и русский Святогор, затем Сослан-Сосруко, чье имя означает «Сын Камня» [Нарты, с. 26], приминающий телом землю [Нарты, с. 43]; с появлением железа каменнотелость сменяется железнотелостью – тело Нюргуна описывается и как каменное, и как железное [ «Нюргун Боотур Стремительный», с. 17, 71], булатно-стальной нарт Батрадз [Нартские сказания, с. 257]; в дальнейшем железной остается лишь часть тела героя – железные руки бурятских небожителей [ «Гесэр», с. 80], железные ноги Тлепша [Нарты, с. 319]; постепенно неуязвимость переходит на броню – промежуточной формой являются золотой панцирь и серьги, вросшие в тело Карны [ «Махабхарата», с. 110], затем просто несокрушимость брони [ «Гесэр», с. 156], показателем этого может быть отскакивающее и тупящееся о броню оружие [Былины, № 5]. Другим развитием мотива железнотелости может быть приобретенная неуязвимость – Ахилл, Зигфрид; причем образ рогового панциря Зигфрида есть воспоминание о «нечеловечности» тела героя, в случае с Ахиллом неуязвимость мыслится более абстрактно. Реликтом полностью забытой каменнотелости как таковой служит пренебрежение ранами (в бурятском эпосе Гесэр и чудовище отрывают от тела друг друга огромные куски мяса, но не замечают этого [ «Гесэр», с. 158–160], в «Махабхарате» цари получают страшнейшие раны, от которых оправляются удивительно быстро). В ряд этих несокрушимых героев становится и Илья Муромец, которому «смерть на бою не писана».

Гора, камень опознаются как символ силы [Буслаев, с. 43], и именно силы богатырской [Мкртчян, с. 6], откуда очевидна сверхчеловечность силы каменнотелого героя (в русском эпосе – Илья Муромец, имеющий многие черты архаического богатыря, в одиночку одолевает войско, причем архаическим же оружием: дубиной или трупом врага; ср. аналогичный мотив в армянском эпосе [ «Давид Сасунский», с. 231, 323]). Вообще архаического героя отличает избыточность во всем (см. выше об анормальности): силе, росте, возрасте, крепости сна, обжорстве, эротизме и т. п. Для архаического эпоса поединок героя с великаном – кто съест больше – нормальное явление