Богиня-Мать и другие мифологические архетипы - Александра Леонидовна Баркова

чудесного кузнеца: он хром, обитает вдали от мира людей (на острове или в пещере), он может изображаться насильником, он способен взлететь, попытаемся ответить на вопрос, откуда взялось такое представление о чудесном кузнеце?

Образ хромого кузнеца не исчерпывается этими тремя мифами. В кабардинском эпосе мы встречаем божественного кузнеца Тлепша, которому перерезали ноги, и он был вынужден сковать себе железные [Нарты кабардин., с. 334–337]. Мотив уязвимых ног кузнеца связан и с образом греческого Талоса, соперника Дедала по ремеслу, – в теле Талоса была единственная вена, заткнутая на пятке гвоздем, когда этот гвоздь был вынут, то Талос умер. Если у Тлепша железные ноги, то Талос – весь из меди; также он может изображаться крылатым [Лосев, с. 126–129] (ср. взлетевших Вёлунда и Дедала). Далее, хромота может отличать не самого кузнеца, а персонажей, с ним связанных: так, тюркский бог преисподней Эрлик кует чертей и карает хромотой дерзкого Шалыга [МНМ, II, с. 668, 539]. Сюда же можно отнести и образ скандинавского громовержца Тора, оружие которого – молот (о взаимодополняемости кузнеца и громовержца см. ниже): в одном из мифов говорится о том, как охромел ездовой козел Тора [ «Младшая Эдда», с. 41]. Ряд примеров может быть продолжен.

Таким образом, мы вправе утверждать, что мотив хромоты тесно связан с образом божественного кузнеца, однако причины этой связи нам по-прежнему неясны. Попытаемся подойти к проблеме с другой стороны – рассмотрим, как относились в древних обществах к реальным, живым кузнецам.

У тюркских и монгольских народов, исповедующих шаманизм, с древности до наших дней кузнец считался обладающим той же магической силой, что и шаман, причем и у шамана и у кузнеца главными духами-помощниками были их предки, от которых они унаследовали свою магическую профессию. Действие магической силы и шамана и кузнеца считалось настолько сильным, что им приписывалась способность губить враждебных им людей, в том числе и представителей своей профессии [Потапов, с. 78]. На другом конце Евразии – у кельтов – кузнецы были близки друидам [Иванов, с. 161–162], причем кузнецы были окружены таким почетом, что им разрешалось сидеть в присутствии короля [Черных, с. 193]. В Древней Индии слагатели гимнов назывались «кави», что этимологически родственно слову «ковать» [Иванов, Топоров, c. 90]. На Руси «коварством» называли буквально то, что сковано, а также и благоразумие и злое намерение; слова «кудесник» и «чудеса» этимологически восходят к тому же корню [Иванов, с. 159–162]. Примеры того, что кузнецы воспринимались как особая каста жрецов могут быть умножены [см. там же].

Однако в отличие от жреца кузнец всегда внушал страх, его положение – в обществе всегда было обособлено [Черных, с. 185–188]. Этот страх перед магической силой кузнеца приводил у некоторых народов к тому, что общение с кузнецом стало восприниматься не только как потенциальная опасность, но и как осквернение: например, сомалийцы настолько презирали кузнецов, что брезговали зайти в кузню, не отдавали дочерей им в жены и т. п. [там же, с. 191]. Однако и у тех народов, где кузнец был окружен почетом, внутри кузнечных кланов существовала та же эндогамия [там же, с. 193–194], кузнец работал одиноко, тайно – таков, например, нартский кузнец Тлепш [Нарты кабардин., с. 330 и др.]. В мифах кузницей часто служит пещера (Гефесту, Тлепшу и его учителю Дабечу); кузнец вообще связан с Нижним миром – ведь руда добывается из земли – отсюда поверья о том, что молот связан с подземными духами [Черных, с. 196].

Итак, в мировой мифологии кузнец предстает обитателем подземного мира (пещера – символ преисподней), он обладает магией – как благой, так и губительной, он живет одиноко (многие кузнецы никогда не покидают своих пещер, а образ бродячего кузнеца мифологии вообще неизвестен; невозможность покинуть пещеру является аналогом хромоты) – такой кузнец вызывает одновременно и почтение и страх. Круг деяний мифического кузнеца не ограничивается изготовлением магического оружия, хотя этот мотив встречается регулярно (достаточно вспомнить Гефеста, делающего оружие Ахилла) – кузнец предстает как целитель, а в архаике, видимо, и создатель человека: Тлепш чинит нарту поломанное стальное бедро [Нарты кабардин., с. 326–327] или стальной череп [Нарты адыг., с. 267], святые Борис и Глеб в народной мифологии выступают и как кузнецы и как целители [Миллер, с. 284 и др.], финский Ильмаринен делает золотую женщину [ «Калевала», с. 437], а Гефест – Пандору; в русской сказке кузнец кует горло волку (см. ниже). Святым Борису и Глебу русский народ приписывал способность освобождать заключенных из темницы, из оков [Миллер, с. 286] – здесь мы видим обратное проявление связи кузнеца с подземным миром и неподвижностью, такая обратная связь вообще характерна для мифологии [см.: Пропп, с. 227].

Мотив выковывания кузнецом горла, создания голоса, связи с поэзией и пением Вяч. Вс. Иванов и В. Н. Топоров считают основным в образе мифического кузнеца [Иванов, Топоров]. Кроме указанных ими примеров можно привести такие: осетинский божественный кузнец Курдалагон дарит нартам самоиграющую свирель [Нарты осетин., с.4]; один из стихотворных размеров – дактиль, но дактили – это племя подземных существ, связанных в том числе с огнем и кузнечным делом, то же относится к корибантам и куретам, известным своими песнями и плясками [Миллер, с. 243; Лосев, с. 241–246].

Связь божественного кузнеца с музыкой и поэзией прямо указывает, что такой кузнец – владыка иного мира (о власти царя загробного мира над музыкой и поэзией [см.: Иванов, Топоров, с. 65]). Обратным проявлением власти кузнеца над языком служит часто встречающийся в русских сказках сюжет змееборчества кузнецов: они хватают Змея клещами за язык и чудовище гибнет.

Змееборчество кузнеца тесно связано с мотивом пахоты: одолев (но не убив) Змея, кузнец запрягает его в плуг и пропахивает борозду – Змиев вал, после чего топит Змея в море [Миллер, с. 279; Иванов, с. 172–173]. Выковывание плуга – одно из важнейших деяний кузнеца-змееборца, таковы в легенде святые Борис и Глеб [Миллер, с. 277], таков Курдалагон [Нарты осетин., с. 80, 269]. При помощи плуга кузнец подчиняет себе Змея, но с другой стороны, плуг сам ассоциируется со Змеем: слова «плуг», «полоз», «ползти» являются однокоренными, в загадке соха с бороной описываются очень похоже на Змея Горыныча: «три головы, три тулова, восемь ног, железный хвост, кованый нос», санскритское «vrka» обозначает и плуг и волка (о взаимозаменяемости волка и Змея см. ниже) [Миллер, с. 162, 277]. Как уже говорилось, кузнец побеждает Змея клещами, однако в мифе клещи имеют «змеиную» природу – их прообразом служат две змеи [Нарты кабардин., с.