Великие ученые древности. Семь греческих мудрецов, или Заря наук - Луи Фигье

2) из того, что, по самым положительным сведениям, полученным после долгих и точных расспросов как всех лиц в доме, так и самой хозяйки, к которой я обращался, никакой доски от гробницы с какой-либо надписью ни теперь, ни прежде не переносилось ни в баню, как утверждает Самартсидес, ни в другое место дома, за исключением небольшой доски, вставленной в помост на дворе с незапамятных времен и которая, по всем видимостям, не имеет никакого отношения к той, о коей идет речь;

3) из того, что по единодушному свидетельству всех вышеозначенных лиц, Самартсидес никогда не был в сказанной бане, вход в которую, как, без сомнения, известно вашему превосходительству, строго воспрещается всем мужчинам и особенно христианам, ибо эта часть гарема считается священной у оттоманов. Чтобы получить подобное позволение здесь, где религиозная ревность турок еще весьма сильна, нижеподписавшемуся надо было быть особенно счастливым только при помощи многих и великих усилий, найдено средство к этому, и особенно я воспользовался дружескими отношениями своей жены к хозяйке дома. Самартсидес, правда, был несколько лет назад в доме, но не в бане, будучи позван раз или два к молодой девице, страдавшей зубами, так как Ал. Паудианес, который издавна и до сих пор постоянный врач в доме, был занят. Но и этот последний никогда не входил в баню и был в ней в первый раз только со мною; то же надо сказать о братьях и других родственниках, за исключением малолетних, и я не могу понять, как мне удалось получить подобное позволение. Итак, в бане, о которой говорит Самартсидес, ничего нет.

Что касается до доски, находящейся во дворе перед домом и имеющей более фута ширины на два вершка (4,4 см. – Примеч. ред.), то она, по всему вероятию, имела другое назначение, и, кажется, есть плита, на которой был начертан указ. Может быть, это и надгробный камень, но только не Гиппократа; ибо сохранившиеся и, по большей части, искаженные буквы дозволяют разобрать имя некоего Менандра. Эта плита, как я уже говорил, находится в помосте, и на ней не пять строк, как говорится в письме, но, может быть, более тридцати, или, вернее сказать, на ней только начало стихов, правая сторона которых почти вся стерта ходьбою; только наверху, в левом углу, осталось несколько с трудом разбираемых букв, но имени Гиппократа из них не выходит. Наконец, в присутствии двух зятьев вдовы и двух самых старых стражей гарема была отворена другая баня (мужская), которая брошена и заперта уже шестнадцать или семнадцать лет после смерти Неджиб-Бея; осмотрев ее тщательно и повсюду, я не нашел никакой плиты с надписью.

После многих бесполезных изысканий и расспросов я позвал из Тирнаба Фому Андреадеса, о котором говорит Самартсидес в письме. В сопровождении его и моего доктора я поехал в коляске к месту, где по рассказам находится гробница Гиппократа. Место это было мне указано Ф. Андреадесом; оно находится в четверти часа пути, близ дороги, идущей в Тирнаб, на полях виллы, принадлежащей Халил-Бею, и почти на границе этих полей и дороги. Недалеко оттуда находится ров, и перед рвом, в восьми или десяти футах расстояния, засыпанный колодец, в котором выросло дерево. На отлогости рва около десяти дет назад посажены в ряд тополи. Под вторым или третьим тополем, считая с угла к полю, по словам Андреадеса, именно и находится место, где некогда был камень, которого он уже не видел лет десять или двенадцать, хотя часто проходит в этом месте, но который, как он полагает, закрыт осыпавшеюся землею рва, если только не унесен. В этом мнении не было ничего невероятного, ибо время, когда он видел доску, согласуется со временем прорытия канала вокруг поля. На этом камне Ф. Андреадес в 1834 или 1835 г., но не 1826 г., как говорит Самартсидес, прочел, или воображает, что прочел буквы ІППОКР; больше он ничего не прочел; но это слово было изображено, по его словам, большими буквами. Надобно заметить, что этот господин – человек весьма добрый, но простоватый. Вероятно, он уверен, что видел и прочел эти буквы, никогда их не видев, и до сих пор настаивает на этом, может быть польщенный тем, что напечатано о нем в письме Самартсидеса. Так, во время нашей общей поездки, увидав доску, на которой есть следы работы молотом, он уверял, что прежде на ней были буквы. Впрочем, кучер наш уверял, что семнадцать лет назад он сам лично отрывал яму и что при этом оказалась могила с телом, но что ни букв, ни других знаков не было.

Шагах в шестидесяти от этого места есть другая могила, недавно открытая, также без надписи и других знаков, но в ней, по единогласному свидетельству всех, ее осматривавших, между которыми были Фома Андреадес и Константин Астериадес, о котором я говорю ниже, были найдены несколько золотых цепочек, булавка из пальмового дерева, серьги; все эти вещи были взяты губернатором.

На основании этих сведений я тотчас же отправился на соседнюю виллу Халил-Бея в надежде, что там удастся найти надгробный памятник, который, по словам кучера, был перевезен туда. Мы все тщательно осмотрели и нашли только надгробную доску, лежавшую под навесом, почти такой же величины, как та, что находится во дворе Неджиб-Бея. На этой доске мы ясно прочли следующую надпись: Προτογένης' Αλεξανρυ. Χρήστε, χαῖρε! (Протоген, сын Александра. Прощай, добрый человек). Подобных надписей, между которыми есть и занимательные, встречается множество в окрестностях города.

Наконец Константин Астериадес, член совета управления и ларисский старожил, человек, заслуживающий полного уважения, рекомендованный мне Ф. Андреадесом, ради дальнейших исследований, после долгих расспросов сказал мне, что действительно недалеко от сказанной дороги в 1834 или 1835 году была доска, которую в то время выдавали за надгробную доску Гиппократа, но что, отправившись с двумя своими друзьями, один из которых был уважаемый всеми учитель, он счистил землю с доски и обтер ее мокрыми платками в надежде открыть буквы, но не нашел и следа их. Что сталось с этой доской, неизвестно.

Из всего сказанного, по моему мнению, ваше превосходительство, следует, что все недавно напечатанное о гробнице Гиппократа есть плод смелых соображений и заблуждений автора, которые как ему, так и народу, коего он сын, могут доставить скорей худую, чем добрую славу. Всякий, кто любит истину, должен отвергнуть их, и особенно мы, эллины; по крайней мере не верить им, пока, в противность всем тщательным и подробным исследованиям, новые и более счастливые сведения