Поэзия перевода. Избранные переводы Ханоха Дашевского - Коллектив авторов

не сияет корона Давида лучом золотым.

Расстилают евреи в полях Амалека перину

на могильных камнях – и удобно по-прежнему им

засыпать, под собою не чувствуя крови,

и столы накрывать, не нахмурив тяжёлые брови

оттого что едят с нив, удобренных пеплом, плоды,

из колодцев, куда нас бросали, пьют вдоволь воды —

и не сходят с ума после сытной еды!

Это первенец мой – говорит моя мама святая —

У него жезл поэта: не трость золотая,

а пылающий факел, что будет гореть и в грядущем,

озаряя дорогу идущим!

Нет дворца, и видение Царства в тумане,

но играет, играет мой сын на органе[175]

облачённый в кровавый талит поколенья…

Да не ведать мелодии этой забвенья!

Эту песню огня долго будет он петь,

и слова её будут железом звенеть,

и отчаянью сердцем его не владеть! —

Моя мама святая начинает молиться из ямы,

и молчу я, и слышу молитву святой моей мамы.

С идиш

Ури Цви Гринберг

В Царстве Креста

* * *

Дремучие чёрные чащи, равнины, равнины —

долины страданья и страха в глубинах Европы!

Здесь в дебрях лесных, в полумраке зверином,

висят мертвецы на деревьях и кровью сочатся.

(Серебряный отблеск лежит на их лицах,

и масляный свет льют на них золотистые луны.)

Крик ужаса здесь —

$$$$$$$$$$$$$$$$$голос камня, упавшего в воду,

молитва здесь —

$$$$$$$$$$$$$$слёзы, потоком текущие в бездну.

Я – птица, чей крик будит полночь слепую

в долинах страданья, где царствуют башни с крестами.

О, если б нашёл я приют на Востоке,

среди аравийских песков, в бедуинских кочевьях!

Но болен я страхом овцы: полумесяц приставил

свой серп к моему обнажённому горлу…

Я гибну от ужаса на перепутьях Европы,

я вижу подставивших шею, готовых к закланью.

Кровавым плевком я окрашу крестов позолоту.

Евреи! Разбухнув, качаются головы ваши.

Две тысячи лет полыхает молчание в бездне:

отрава, которая ест и побеги, и корни.

Две тысячи лет кровь из вен вытекает,

и нет никого, кто б ответил слюной ядовитой.

Записаны в книгах деяния рук Амалека,

и только ответ наш на кровь в эти книги не вписан.

Дремучие чащи, бескрайние чёрные дебри

страшны ещё больше, когда их луна озаряет!

Крик ужаса здесь – голос камня, упавшего в воду,

а кровь из раздувшихся вен – как роса в океане.

Европа великая! Царство Креста!

Когда воскресенье наступит, я праздновать буду:

я лес тебе страшный открою, тебе покажу я, Европа,

гниющие трупы моих мертвецов на деревьях.

Порадуйся, Царство Креста!

Смотри – и увидишь в долинах:

колодцы пусты, и убиты вокруг пастухи,

и головы мёртвых ягнят белеют у них на коленях.

Давно нет воды в тех колодцах – одно лишь проклятье.

* * *

Вы нам закрываете солнце, убить нас готовы

ещё до того, как с ресниц наших сны упорхнут золотые,

ещё до того, как молитва заре растворится в пространстве.

И тысячи тысяч в лесной полумрак убегают,

туда, где во взгляде овечьем ноябрь отражается блеском

ножа для закланья.

И там, под деревьями страха, рождаются дети

с отравленной кровью: они увядают

быстрее, чем розы.

Для вас я не буду сажать плодоносные рощи.

Стоять оголёнными будут сады моей скорби

у ваших костёлов.

Звучат без конца колокольные звоны под вечер

со всех ваших башен.

С ума они сводят, они мою плоть разрывают,

как хищные пасти.

На сучьях в лесу я тела моих мёртвых повешу,

оставлю их гнить на глазах у созвездий, беспечно

сияющих в небе.

Я в тёмный колодец во сне опускаюсь.

Я вижу распятых евреев, я вижу,

как, вытянув шеи, залитыми кровью глазами

глядят они в окна,

шепча на иврите: «А где же Пилатус[176]? А где же Пилатус?»

Откуда же знать вам, что ужас у вас в изголовье,

что чёрным пророчеством он ваши сны отравляет?

Ведь сон забываете вы, потому что с рассветом

звонят колокольни.

Я чёрные дни вам пророчу

из наших низин, где спасение мы ожидаем,

из наших обугленных душ и мольбы ежечасной!

Тот ужас не сможете вы ощутить вашим сердцем.

Вы будете сплетни свои громоздить воспалёнными ртами,

ругаясь: «Евреи, евреи!»,

пока не окутает газ ядовитый церковные своды,

пока не застонут на идише ваши иконы.

* * *

Лежат меж деревьев тела пастухов неподвижно,

и радуги отблеск мерцает у них на ресницах…

Хлева догорают. Испуганно мечется стадо.

А люди поленья подносят, костру не давая угаснуть:

ведь алчет немедленной жертвы серебряный крест!

И падают замертво овцы, в дыму задыхаясь.

Белы их глаза и огромны – огромны, как луны…

Так яд поедает траву, так свершает закланье чума!

Вновь день после ночи пожаров, и ночь – ночь молчанья:

наполнены страхом домов опустелых глазницы,

и запах гноящихся ран над крестами восходит.

(Один уцелевший здесь – я

с мефистофельской злою усмешкой)

Овца, у кого ты просить милосердия станешь,

когда твой соломенный хлев стоит во владеньях Пилата,

а луг, на котором пасёшься – на огненной Этне!

* * *

Разорванный талес на раненом теле.

Хорош этот талес еврейский – в нём телу удобно:

ещё не зажившие раны ветра не засыплют песком.

Слышны колокольные звоны, евреи трясутся.

Не надо трястись так, евреи!

На кладбище я стерегу могил свежевырытых ряд.

Клеймо ваших ран на челе моём рдеет.