Поэзия перевода. Избранные переводы Ханоха Дашевского - Коллектив авторов

Мой суровый отец, моя мама – само благочестье!

Не прислушаться ль нам? Уже вечер. В тумане,

полном слёз, не войти ли в поток, что уносит

в океан беспредельный?..

Или мы не хотим изумляться цветению лилий,

видеть ясный закат, любоваться походкой красавиц?

Но отрада для всех – океан беспредельный…

Не прислушаться ль нам,

ведь туман полон слёз в этот вечер?

* * *

Красен хлеб наш субботний. А красные яблоки наши —

как кровавые луны, лежащие в чёрных озёрах,

как кровавые луны, созревшие в ночь полнолунья

в вашем Царстве Креста.

Велико это царство: моря занимает и сушу.

И кого здесь волнуют вавилонские реки,

чьи потоки оставили нам непросохшие слёзы

бесконечного плача?

И кого здесь волнует, что хоронят упавшее в воду

чьё-то тело, а рядом стоят лики смерти живые —

люди в чёрных одеждах: они окружают

череп женский пробитый, наполненный грязью и тиной.

Для того колокольня, чтобы слушать нам звон похоронный,

слушать колокол скорби.

А ещё есть в костёле орган, что поёт «аллилуйя»

в чёрный вечер субботний – словно кровью он мажет

двери наших домов: знаки Каина ставит.

* * *

Может, самое чёрное вижу я здесь из пророчеств,

каждым нервом своим ощущаю я ужас,

оттого что сбываются эти виденья

здесь, в долинах страданья, на земле христианства.

Мы сошли со ступеней крутых, на которых стояли,

покачнул наши лестницы ветер Европы:

всем любовь – даже тем, кто готовы нас резать,

даже душам злодеев – Небесное Царство.

Пламя в наших глазах, опалённое небо:

и пылают костры, и снуют между ними евреи,

и ни слова не могут сказать, и не знают, где выход,

и не видят, что небо в огне и что бездна под ними.

Только мельницу видят они, чьи вращаются крылья

в ядовитом пространстве, и мелют, и мелют

воздух кладбищ осенних, старых кладбищ Хешвана[178].

Как могу я, идущий от страданья к страданью,

одинокий еврей, в чьей крови страх еврейский и ужас,

ужас ночи насилья слепой и закланья овец – как могу я

пробудить это павшее воинство: тысячи тысяч

на полях Украины, на польских дорогах!

Чтобы встали они и себя, своё множество сами

увидали: червями обглоданных мёртвых евреев

в снежном Царстве славянском,

$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$в стране колокольного звона.

Только ночью встаёт это воинство мёртвых,

и когда я иду к своей белой постели,

к моей белой постели их тени подходят,

говоря: «Посмотрите на нас, посмотрите!

Вот таким ваш конец – всех и каждого – будет!»

* * *

Только десять евреев останутся после закланья,

чтобы видели все: был народ здесь, в краю колоколен.

Но в крови своих ран не придут они к римским воротам.

Как случилось, что вместо Давидова Царства

есть у нас обветшавшее царство литовских местечек,

где мы сумрачный сон иудейский наш видим

о берёзах, корнями вцепившихся в землю,

и о лунах, мерцающих над изголовьем…

Есть у нас царство польских тоскливых предместий

(где порой наши сны прерываются воплем),

Есть край скорби и ужаса на Украине —

тот простор, где закланье овец происходит…

И ещё есть на суше, от моря до моря,

много мест, где раскрытые ждут нас могилы.

Есть и мельница – чёрными машет крылами

и касается туч: милосердия просит.

И шатры есть цыганские – ставят евреи

их, кружа по земле, будто солнце по небу.

Только десять останутся, с горлом овечьим, слепые,

но останутся вечно. Детей породят они в страхе,

с тонкой шеей, с глазами, как птицы в тумане,

с кровью сморщенных роз – а ночами трубить будет некто,

звёздный свод сотрясая.

* * *

Если б мог удержать я пылающий Марс на орбите,

чтобы он осветил, сквозь затмение солнца, дороги,

где сидят наши матери возле обочин

и баюкают там своих мёртвых детей на коленях,

своих мёртвых ягнят и птенцов на распутьях Европы.

На востоке, на западе – всюду кошмар под крестами!

Что я сделать могу, собирая в кулак наши слёзы?

У обочин сидеть, молча плакать в тени колоколен

и баюкать ягнят и убитых птенцов на коленях?

Или кладбище выкопать в сердце Европы

для погибших ягнят,

для птенцов моих мёртвых?

* * *

В облаках кто-то водит смычком окровавленной скрипки.

Час молитвы пришёл! Встаньте в угол, молитесь,

мои мать и отец, за меня на закате!

Потому что ваш сын, хоть на нём христианское платье,

он еврей всё равно, он скиталец, бродяга,

на висках его – пейсы;

Если их не увидит никто, это значит – мой профиль

не заметен в тумане.

А ещё здесь, в тумане, звучит мандолина,

но тоска от неё в этот час предвечерний.

Потому что еврей в элегантном костюме

под крестами здесь бродит – один в этом Царстве

на исходе субботнего дня, когда звёзды восходят.

Изумрудно-пьянящая ночь, запах мяты и яблок,

голубой аромат, полнолунье

над лицом материнским, над лесом страданий,

над телами моих мертвецов на деревьях…

В кафедральном соборе висит обнажённый Йешуа,

и блестят серебром неподвижные старые лампы.

* * *

Оберните бурнусом меня и набросьте на плечи мне талес,

ибо вспыхнул угасший Восток и горит в моих венах.

Заберите обратно мой фрак и ботинки из лаковой кожи —

всё, что здесь я купил, чтобы стать европейцем.

Посадите меня на коня и отправьте в пустыню,

Возвратите в пески вместо роскоши ваших бульваров.

Есть в пустыне народ с обожжённою бронзовой кожей.

(Колоколен там нет и крестов, лишь созвездья сияют.)

И