Поэзия перевода. Избранные переводы Ханоха Дашевского - Коллектив авторов

Я каждой руке отомщу за пролитую кровь

в болотах,

$$$$$$$$$в сараях,

$$$$$$$$$$$$$$$$$на улицах

$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$и у порога костёлов.

Иначе зачем им носы и зелёных два глаза?

Иначе зачем нам два ряда зубов и костлявые два кулака?

Отец! Покраснела стена в этом городе, видишь?

Приблизился вечер, и скоро засветятся звёзды.

Чего ты добьёшься молчаньем и кротостью вечной?

Не помнишь ты разве, что страж наш – Господь Всемогущий

стоит за тобой, и дрожать ты не должен?

Горят Небеса… О милости будем молиться!

Ведь милость нужна Небесам… Небеса потемнели!

Подумай, они ведь не чувствуют боль, не страдают,

как плоть человечья?

Ты умер? Я Имя тогда назову, и осядут

высокие башни костёлов, откуда несётся

сводящий с ума перезвон. Как дрожал ты!

А ныне останутся только (для памяти и для рассказов)

на кровлях железных кресты, как кресты на надгробьях.

Из кладбищ, из тысяч и тысяч могил

еврейское воинство встанет и выйдет с оружьем,

и будет в шофары трубить на все стороны света.

Иначе зачем алый шар поднимается в небе?

Иначе зачем в этом городе красные стены?

* * *

Багровое солнце. Еврей на закате Европы.

Дом в городе страха. Обилье крестов в поднебесье

и звон колоколен.

Завеса истлела. Дверь шкафа со свитками Торы

висит на петле, как подстреленной птицы крыло.

В крови голова этой птицы, посыпана пеплом.

Грошовая свечка в гробу полутёмном мерцает

и светит внутри, будто в сумрачном зеве.

Отец мой сидит неподвижно и смотрит на запад:

всё ждёт, что услышит оттуда он звуки шофара

и весть, что пришёл сын Давида и улицы Рима в огне.

(Наверно, поэтому окна пылают и острые шпили.)

Тебе хорошо здесь, отец, ты сидишь неподвижно,

лицо пламенеет в лучах уходящего солнца,

похож ты на солнце.

Но там, во дворах Амалека – там мама моя над колодцем

стоит и кричит в яму с чёрной водою:

«Верните мне голову – здесь голова моя тонет!

Зачем она вам, что её отсекли вы от тела, злодеи?!»

А птицы поют, как назло. И над чёрным колодцем

кровавые яблоки зреют, когда наступает

рассвет после ночи.

Кто знает, откуда являлись наездники эти,

которые наших сестёр в логовища тащили?

А после – стенания рек о деяньях сынов Амалека:

ведь женщин тела обнажённых теченье выносит на берег.

* * *

Не только над чёрным колодцем – повсюду

на яблонях зреют плоды, но не мы их срываем,

ведь красные яблоки эти созрели на нашей крови.

Проникла осенняя сырость в тела иудеев:

нет сил у нас больше взывать, небеса сотрясая —

в костях дотлевает бессильный обугленный крик.

Сквозь глубь синевы не доходят стенанья до Бога.

Но чует земля, что беда идёт следом за нами.

Земля к нам добра, нам любовно она предлагает:

прильните ко мне, укрываясь моим одеялом,

не ждите заката.

А ночью над нами поющие звёзды восходят.

И бархатно небо. И есть ещё милость в страданье.

Но страшен, как Марс, окровавленный облик луны.

Так падает Каин на землю, с Эдемом прощаясь.

Дурман опьяняющий, запахи крови и вербы.

И мечется Бог – ему тесно в чертогах.

Рычит он, как раненый лев, и срывается с Трона,

и мчится в небесных снегах – так ему одиноко.

* * *

Отец! Что, евреи бездомные, сделать мы можем?

Оставил Господь сыновей, оставил пастух своё стадо.

Спустилась в сады наши осень, в крови нашей серый туман.

Пустынный наш край на востоке – приют для шакалов,

а здесь нам цыганский шатёр служит кровом неверным:

любой поджигает его, как солому, и топчет.

Все дни наши здесь, чтобы каялись мы: «Преступали!».

И взор отводили тоскливый, встречая друг друга.

Ночами вселяется ужас в дома наши: чёрная птица.

Что можем мы сделать – напуганных горстка евреев,

когда возвышаются римские башни над нами,

и звон колокольный должны каждый вечер мы слушать,

и в чёрные наши субботы, и в чёрные праздники наши.

Проклятие жить так, когда ежечасно

огонь может вспыхнуть повсюду: костры под ногами,

костры под домами.

Что можем мы сделать – напуганных горстка евреев,

когда наши жёны и дети кричат нам: «Спасите!»,

и крыши пылают, и пламя горит в наших окнах.

Проклятье быть телом, которое топчут,

как уличный серый булыжник – но тело не камень.

Из мяса оно и костей и почувствовать может,

как лезвие режет.

Где мужество взять нам, отец, чтоб на башню подняться,

и колокол сбросить, ввергающий разум в безумье?

Сорвать этот крест золотой, достигающий неба,

горящего медным закатом?

Смиримся, сойдём же в долины страданья,

где зреют плоды наших слёз под деревьями страха.

Сорвём те плоды и вонзим их шипы ядовитые в глобус!

* * *

Я вас ненавижу до кончиков пальцев, скрывая

в горящей от яда груди нашу чёрную правду:

Быть двадцать веков Агасфером и не поклоняться Кресту.

Мой ужас за мной заостренною движется тенью,

как будто наточенный меч, занесённый над нами.

Я – в сердце Европы. Я думаю: как же случилось,

что те, кто Бейт-Лехему молятся здесь на коленях

и Библию чтут – это те, кто мечтает

библейский народ истребить, без остатка его уничтожить?

Об этом сказали давно мудрецы, только мы позабыли

(но звёзды горят, даже если глаза их не видят):

«Лишь чудо спасает нас тут, в этом логове львином».

О, правду, великую правду мои мудрецы говорили:

Что мёртвый в костёлах – не брат наш