Поэзия перевода. Избранные переводы Ханоха Дашевского - Коллектив авторов

что он в Вифлееме рождён,

не в селенье еврейском Бейт-Лехем,

и что Магдалина не Мирьям, еврейская дочь из Мигдала,

с кувшином прозрачного масла, в одеждах льняных, а Мария.

А что же тогда миллионы кричат: «Аллилуя!»,

когда проплывает над ними в процессии сын Галилеи?

Об этом скажу я, еврей, обескровленный так же,

как множество множеств других,

$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$в рваных талесах и с ремешками —

в стихах изливающий тысячи лет нашей скорби:

Эй, мир, посмотри: верят в ложь миллионы!

Бейт-Лехем – селенье евреев!

И мёртвый еврей Йешуа

на стенах костёлов развешан!

* * *

Казните их всех: тех, что ходят по улицам вашим,

объятых тоскою, с глазами, глядящими в землю.

В крови их отрава – там кладбище слов ядовитых,

которых они никогда вам не скажут.

Но я их скажу,

еврейский поэт в этом Царстве Креста.

И множество тех, что в крови своей носят отраву

безмолвных проклятий – те солнца не видят,

а видят лишь луны, лишь луны в опаловых водах.

И множество это всё движется дальше и дальше

по морю, по суше – и столб идёт следом за ними:

привязан к нему иудей: «Боже, Боже!»

кричит он сухими губами в пустое пространство.

Казните их всех, молчаливых: они вам не скажут

тех слов ядовитых, которые я говорю вам!

* * *

Я здесь, в вашем Царстве родился, в глубинах Европы,

под сенью Креста, где тоскует печальная ива

над омутом тёмным.

И только в тумане рассказов я видел Бейт-Лехем,

далёкий

и синий.

Я знаю: здесь каждого страх поражает.

Боятся они, что бандиты к ним вломятся в полночь

с ножом, топором

и убьют их в постели.

А может, я сплю, и всё это мерещится мне?

Во сне ли услышу

иль в час пробужденья

те крики, что рушат небес безмятежность?!

Отправьте меня за пределы полей ваших, к морю.

Оттуда – в края, где блестит золотой полумесяц.

Он острый, как серп, и приставлен сынами пустыни

к овечьему горлу.

Отправьте меня на Гудзон – там живут мои братья

и доллары копят – «жидовскую копят монету,

чтоб с нею в Европу приехав, скупить все алмазы

славянской короны…»

Отправьте к соседям, в Совдепию, к брату:

Он там комиссаром – ни слова по-польски не зная,

на идише пишет декреты свои для поляков[177].

О царство страданья, лесное славянское царство!

Наш след на земле твоей – кладбища наши.

Гниют там евреи, лежат поколенья в могилах,

и пищею служат червям, и питают древесные корни.

Куда же идти, где искать себе новое место,

чтоб звон колокольный ваш больше не слышать,

не видеть кресты золотые и шествия ваши.

Одно только место такое: глубинные воды,

куда не доходит гул вашего Царства.

Но я не хочу опускаться в морскую пучину,

пока ещё суша цветёт и сияют ночные созвездья.

Я просто беду ощущаю, которая ждёт нас

под сенью Креста.

* * *

Затмение солнца у вас, в полутёмной Европе,

и рад я тому, что затмение солнца настало.

Так радостно кровь молодая по жилам струится,

и реет над тканью одежд аромат предвечерья.

Багровою ночь будет в Царстве Креста!

Я свод ненавижу небесный, лежащий на шпилях.

Для нас это медь – она давит на головы наши.

Для нас это небо, откуда дождю не пролиться.

Проклятье лежит на полях, и они не дадут урожая —

но то, что нам здесь уготовано —

с вами случится!

* * *

Проклятье приходит к нам с ломтем осеннего хлеба.

Отчаянье пьём мы с водою из чёрных колодцев.

А ночью является страх, перед тем как постели коснёмся.

Так дни здесь проходят – и стелятся запахи ивы

над реками мрака, где тлеет ноябрьский ужас.

А ночью слетаются совы оплакивать лето.

Сидят пастухи наши мёртвые на побережье,

а овцы испуганно мечутся ночью пустынной

и влаги для ртов опалённых своих не находят.

Но утром и вечером в мире царит вожделенье.

Есть чудо рассветного неба, есть чудо заката.

И в полночь с землёй в наслажденье сливается тело.

И лишь старики у нас рано встают, до восхода.

В сердцах у них сумрак: полны их сердца, словно ивы,

осенним кошмаром.

Предчувствием смерти.

* * *

Мирьям, Мирьям, мне больно,

что в затмении тащат твои образа по Европе,

и бормочут с амвонов, тебя называя Марией…

Если б мог я к тебе подойти, в час когда ты плывёшь над толпою,

чтобы губы твои целовать, словно розы Шарона,

и тебе рассказать, что живут здесь евреи,

евреи простые

и что есть у них жёны и дети

в этом городе, городе страха —

раскололся бы тотчас мой череп и вытек

белый мозг мой на камень,

а толпа продолжала бы путь как ни в чём не бывало.

Кровь течёт, я иду, но ты, Мирьям, об этом не знаешь,

и звучит твоё имя: Мария. Звучит на латыни.

* * *

Улетают в скитание птицы – прекрасны их птичьи скитанья.

Сердце мира открыто для них, озарённое светом:

вольной стаей взлетают они, устремляясь в просторы, – и с ними

поднимается солнечный круг, и бежит он с востока на запад.

А усталым ногам говорят вавилонские реки

(сквозь туман, полный слёз, застилающий звёздное небо):

«К нам, бездомные, к нам возвращайтесь из края страданий.

Вы устали в пути, а дороги уходят всё дальше.

Велика перед вами земля – так войдите же в реку,

и она унесёт вас в глубокое счастье покоя,

в океан