300 дней взаймы. Часть 2 - Алексей Хренов

В конце, подумав, добавил: «если не верите всему остальному, хотя бы рассредоточьте самолёты».

Подписываться он не стал. В конце концов, гайки было вполне достаточно.

Аккуратно сложив записку и запихав её внутрь, он обмотал гайку шпагатиком и крепко перетянул концы.

Днём Лёха один раз прошёл мимо советского посольства, присматривая подходящее окно. Первый этаж защищали решётки, третий требовал уже не патриотизма, а серьёзной спортивной подготовки, зато на втором за занавесками иногда мелькали чьи-то тени.

А вечером он вернулся уже с рогаткой дипломатического назначения.

Расстояние было вполне себе детским.

Новоявленный кавалер Креста Виктории подозрительно оглянулся, перешёл на другую сторону улицы, вложил гайку в кожаную чашечку и натянул резинку.

Оказалось, что некоторые навыки Родина закладывает в человека в пионерском возрасте, задолго до того, как начинает выдавать ему военный билет.

— Ну, Родина, принимай помощь.

Рогатка коротко хлопнула.

Гайка свистнула через улицу почти по прямой и с неожиданно солидным звоном вынесла стекло второго этажа.

Лёха несколько мгновений любовался результатом, затем сунул рогатку в карман и спокойно пошёл прочь, словно ничего не случилось. Вдали раздались свистки полисменов.

Свою часть операции международной помощи на сегодня он выполнил.

А вот внутри посольства операция только разворачивалась.

Окно наш герой выбрал исключительно удачно. Кабинет сотрудника НКВД отлично подходил для доставки срочного донесения, да и момент Лёха угадал почти идеально.

Товарищ майор как раз был увлечён секретаршей Зиночкой и потому временно утратил бдительность к международной обстановке. Зиночка ответственно упиралась ладонями в письменный стол, её юбка находилась значительно выше рекомендованного строителям коммунизма. Сам товарищ майор был настолько сосредоточен на происходящем, что звон разбитого стекла заставил его только опрометчиво вскинуть голову.

Если в детстве Лёха и не отличался особой меткостью в стрельбе, то с возрастом заметно прибавил в силе и теперь недостаток точности с успехом компенсировал мощностью рук и весом снаряда.

Гайка влетела следом за осколками с выдающейся скоростью и неожиданной точностью, смачно приложив товарища майора прямо в глаз.

После чего старший сотрудник государственной безопасности издал звук такой высоты и силы, какого, вероятно, никогда прежде не издавал и при исполнении любых обязанностей.

Он отшатнулся, Зиночка вскрикнула, стол качнулся, а международная обстановка внезапно стала предметом самого пристального внимания остальных сотрудников посольства.

Первым в кабинет ворвался охранник с наганом, за ним второй, а почти сразу следом появился Иван Михайлович Майский. Посол замер на пороге, пытаясь осмыслить картину, которую советская дипломатическая практика до сих пор, кажется, не предусматривала.

Возле стола пунцовая Зиночка торопливо возвращала юбку на положенное место, а товарищ майор, не выпуская пистолета, сражался с собственными брюками, пытаясь одновременно попасть ногой в штанину и сохранить остатки служебного достоинства. Под ногами хрустело разбитое стекло.

— Что здесь произошло?

Майор наконец справился с брюками, тяжело выдохнул и сообщил:

— Нападение. Буржуазная провокация.

Майский посмотрел на него, потом на Зиночку и наконец на штаны товарища майора.

— Нападение я вижу. Я спрашивал про окно.

Один из охранников немедленно обнаружил на улице нечто чрезвычайно интересное. Зиночка окончательно одёрнула юбку и осторожно выскользнула за дверь, чему посол препятствовать не стал. Обстоятельства происшествия и без неё представлялись достаточно наглядными.

Вместе с приведённой в порядок формой к товарищу майору постепенно вернулись звание, должность и способность командовать.

— Осмотреть помещение. Ничего не трогать.

Через минуту он уже стоял посреди кабинета с быстро наливающимся фингалом и с ненавистью смотрел на гайку у стены, к которой был аккуратно примотан сложенный лист бумаги.

Записку размотали.

Майский прочёл её сначала быстро, потом ещё раз, уже медленнее. Веселье из кабинета ушло почти сразу. Никаких политических рассуждений, доказательств или попыток произвести впечатление — только дата, время, направления первых ударов и короткое предупреждение о самолётах.

Если бы подобные сведения передал кто-нибудь из британских политиков, всё было бы понятно. Но правительство Его Величества обычно не сообщало свою позицию гайками через окна.

Значит, отправитель действовал сам. Скорее всего, кто-то из разведки: знает достаточно, сказать официально не может, а промолчать считает преступлением.

Майский ещё раз посмотрел на фингал товарища майора и едва заметно усмехнулся. Сочувствие Советскому Союзу у неизвестного, похоже, реализовалось в довольно своеобразное отношение к НКВД.

Записку следовало немедленно отправить в Москву. Лучше всего Молотову — пусть дальше разбираются там, заодно и ответственность станет несколько более коллективной.

— Иван Михайлович, — осторожно спросил майор, — что будем делать с сообщением?

— Немедленно отправим в Москву. А обстоятельства получения изложим только в той части, которая имеет отношение к государственной безопасности.

Майор заметно расслабился.

Майский немного подумал.

— Хотя способ доставки, пожалуй, указать придётся.

Расслабление немедленно закончилось.

Через несколько минут Майский ушёл к себе с запиской в кармане, оставив товарища майора разбираться с выбитым окном, охраной и прочими последствиями внезапного обострения международной обстановки.

Так одно из самых точных предупреждений о скором начале войны попало в советское посольство способом, который дипломатическая практика не предусматривала, зато не заметить его было решительно невозможно.

Лёха тем временем уже ехал через вечерний Лондон и считал свою работу на сегодня законченной.

Он сообщил дату. Сообщил время.

Даже приложил к предупреждению кусок английской промышленности весом граммов на сорок.

Дальше Родина должна была справляться сама.

Уже на следующий день содержание записки ушло в Москву шифром; сама же гайка вместе с оригиналом донесения отправилась туда куда более почтенным путём — дипломатической почтой через Стокгольм.

Сообщение тем временем несколько дней путешествовало уже не между странами, а между московскими кабинетами, пока вечером семнадцатого июня не оказалось в папке Молотова.

За окнами Кремля уже давно стемнело, а совещание у Сталина всё тянулось и к полуночи заметно потеряло первоначальную стройность.

На столе лежали сводки о немецких частях у границы, донесения разведки, отчёты о состоянии авиации и ПВО, карты с нанесёнными карандашом соединениями, а вокруг сидели люди, которые прекрасно понимали, что Германия готовит что-то большое, но всё ещё не могли договориться — что именно и, главное, когда.

Сталин выслушивал, перебивал, задавал вопросы и время от времени начинал медленно ходить вдоль стола.

Затем он перешёл к делу с немецким самолётом.

Месяц назад немецкий «Юнкерс» совершенно спокойно долетел до Москвы и сел на Ходынке, после чего вокруг его странного рейса поползли слухи о специальном послании от фюрера советскому вождю. Одновременно из Берлина шли заверения, что сосредоточение войск у советской границы направлено вовсе не против СССР, а немецкие интересы лежат южнее — там, где англичане,