На земле непокоренной - Александр Васильевич Романов

С трудом добился вразумительного ответа. Разрывные пули шарахают рядом по забору, конь летит через канаву, кусты, через какой-то хлам, выброшенный из окон… В здании бывшей МТС разыскиваю нужных командиров. Смущенные моим неожиданным появлением, они оправдываются:

— Каратели было сунулись, ну и мы им насовали, а теперь сидят, ну и мы сидим.

— А где ваша артиллерия?

— Там, на передовой.

Я кратко объяснил обстановку и тут же отдал приказание:

— Не медлите ни минуты! Все силы двигать на Россоны. Помочь надо Гаврилову ударом во фланг на Черепето. Туда же надо направить всю мощь огня артиллерии.

Я поехал в центр села. Клястицы были пусты. То ли от бомбежки, то ли от непрерывных боев почти все население ушло в леса и в другие деревни. Только в центре суетилась несколько партизан.

— Товарищ командир, — окликает меня кто-то.

Я оглядываюсь.

— Здесь вот, где мы стоим, был хороший памятник в честь русских солдат, погибших в 1812 году, — продолжает пожилой партизан.

— Откуда вы знаете?

— Я же местный, из Клястиц. Сам видел.

— Ну и что?

— Да ничего. Памятник, говорю, был. Да сняли его.

— Кто снял? Зачем снял? — не понимая, спрашиваю у партизана.

— А кто его знает. Крест на нем был с орлом, одним словом, богом и царем пахло. Раскорчевали ретивые люди. Сто лет назад, говорят, тут наши солдаты насмерть стояли, а мы уже удирать собрались.

— Куда удирать? — все еще не понимаю я.

— Приказ получили уходить в бывшую Западную. Если бы не бои с карателями, мы были бы за Двиной.

«Так вот оно что», — подумал я, с восхищением глядя на партизана. А потом сказал:

— Никому удирать не позволим, пока не разобьем противника. Чем мы хуже солдат двенадцатого года?

— Ничем не хуже, да не от нас все зависит.

— А от кого?

— От вас. Надо стоять на своем.

«Вот тебе и на. Стоять на своем… От вас зависит… А имею ли я право командовать…» Все это вертелось у меня в голове, когда скакал обратно к себе в штаб. Как в тот день хотелось мне быть постарше хотя бы лет на двадцать! По пути заскочил в деревню Ковали, разыскал Григория.

— Когда у вас сеанс радиосвязи?

— Через полчаса.

— Передайте эту радиограмму обязательно в штаб.

Григорий долго читал мой запрос о том, каким из двух приказов руководствоваться.

— Хорошо, сейчас зашифруем и — в Москву.

— Может быть вы знаете, в чем дело? — спросил я.

Мне показалось, что Григорий растерялся. Он неопределенно пожал плечами, а потом принялся восклицать:

— Ничего не понимаю! Черт знает что! Передадим в Москву! Узнаем! Выясним! Какое-то недоразумение! Все будет хорошо!

В Ровном Поле меня ожидали радостные известия. Штрахов сообщал, что после трехчасового боя противник был остановлен и обращен в бегство. Под прикрытием артиллерии, шести минометов и двадцати пяти пулеметов латыши-автоматчики и партизанский отряд имени Ленина ворвались в Павлово и преследовали дальше отступающего противника.

От Родиона Охотина поступило донесение, что гитлеровцев выбили из деревни Велье и осуществили прорыв на Россоны. Туда сразу же отправился Владимир Дорменев с заданием организовать преследование уходящего противника и перерезать пути отступления. А Лисовскому приказали одновременно произвести артналет на Себеж.

В дальнейшем все развертывалось с головокружительной быстротой. На западе, за Кохоновичами атаки гитлеровцев были отбиты. Вышедший из Полоцка отряд карателей, поспешно повернул обратно. Дриссенская бригада под командованием Георгия Герасимова на хвосте отступающих немцев ворвалась в Россоны и на Альбрехтовском большаке артиллерийским огнем разгромила вражеские обозы. Партизанские отряды и группы в этот день очистили от противника все деревни в районе озера Вальковское и железной дороги Идрица — Полоцк.

Бегство гитлеровцев было настолько поспешным, что партизаны, воодушевленные победой, не успевали их догонять.

Гарнизоны противника, установленные в деревнях восточнее озера Нещедро, также начали поспешно сниматься и, преследуемые россонскими партизанами, уходить в Дретунь и Невель. Партизанский отряд имени Котовского с ходу ворвался на станцию Нища и разогнал гарнизон. Гитлеровцы, побросав оружие и имущество, удрали в Идрицу. Фашистские гарнизоны поспешно бежали и в других местах.

16 февраля я получил радиограмму из Москвы:

«Поздравляю с успехом. Подробно и систематически информируйте об обстановке».

Разгром гитлеровцев был полный. Территория партизанского края не только была очищена от противника, но и еще больше увеличилась.

В боях с карателями принимали участие белорусские и калининские бригады, партизанский отряд латышей и литовский отряд, задержавшийся здесь на пути следования под Вильнюс.

Разрешение об участии отряда литовцев в совместных боях мы получили по рации от секретаря ЦК КП Литвы товарища Снечкуса. Он просил после операции помочь литовским партизанам переправиться в район следования.

Через несколько дней в Ровном Поле литовские товарищи показали нам свою самодеятельность. А потом мы проводили их дальше на запад.

В это же время мы познакомились с членами оперативной группы ЦК Компартии Латвии товарищами К. Озолинем, Ошкалном, Лайвинем, М. Озолинем и Биркенфельдом, которые и выделили для совместных действий отряд Виллиса Самсона.

Таким образом, в операции по разгрому карателей участвовали партизаны четырех братских республик. В совместных боях под единым командованием сражалось около пятнадцати тысяч партизан.

За немногочисленные дни своего господства фашисты во многих деревнях Россонщины успели жестоко расправиться с ни в чем не повинным населением. Гитлеровские головорезы зверски убили около тысячи человек, главным образом стариков, женщин и детей. Свыше 300 человек фашисты сожгли.

Особенно пострадало население деревень Белье, Нивье, Черепето, Гуйды, Фомино, Павлово, Ущелепки, Петраково, Плешково и некоторых других. Вот что вспоминала впоследствии о злодеяниях оккупантов партизанка М. Ф. Матвеева:

«7 февраля в десять часов утра в нашу деревню ворвался фашистский карательный отряд. В первую очередь бандиты занялись ограблением крестьян. Забирали все, что попадало под руки, потом всех выгнали на улицу без верхней одежды, приказали стоять на морозе. Затем под строгим конвоем повели жителей в соседнюю деревню Фомино, объявив, что ведут на собрание.

Здесь всех загнали в сарай, а Червинских, мать, дочь Юлию и Марфу, а также Рутковскую Феодосию заперли в бане.

Вместо объявленного собрания началась дикая расправа.

Каратели установили пулемет у дверей сарая, а сарай подожгли. Женщины, старики и ничего незнающие дети живыми горели в сарае, а тех, кто пытался уйти, — расстреливали и снова бросали в огонь.

Запертых в бане фашисты подвергли особым издевательствам. Девушек-комсомолок они пытали до смерти. Их мать, до полусмерти избитую, подвергли бесчеловечным пыткам: изрезали и искололи штыками и еще живую бросили в горящий сарай. Когда она выползла