Фатальный просчет: Взгляд изнутри на Путина и войну России - Оуэн Мэтьюз

окном. После безрезультатных полутора часов официальные переговоры завершились. Блинкен отвел Лаврова в сторону, в небольшую соседнюю переговорную, для приватного разговора. «Сергей, скажи мне, чего вы на самом деле пытаетесь добиться?» — спросил Блинкен. Действительно ли все дело в опасениях России за свою безопасность — или же в почти религиозной убежденности Путина в том, что Украина есть и всегда была неотъемлемой частью матушки-России? Лавров вышел, так ничего и не ответив.60

США, с нарастающим ощущением неизбежности войны, мобилизовали войска для подкрепления союзников по НАТО на передовой. Десантники 173-й воздушно-десантной бригады были переброшены в страны Балтии, а другие американские подразделения переместились из Италии в Румынию, Венгрию и Болгарию. К середине февраля военное присутствие США в Европе увеличилось с 74 000 до 100 000 военнослужащих, число эскадрилий истребителей возросло с четырех до 12, а количество надводных боевых кораблей в регионе увеличилось с пяти до 26. Вашингтон также увеличил поставки военной помощи Киеву — в основном в виде оборонительного переносного противотанкового оружия, чтобы замедлить российское наступление. «На самом деле никто не думал, что [украинцы] смогут успешно отразить российское нападение такого масштаба, если оно произойдет», — признал чиновник с Даунинг-стрит.61

Тем не менее европейцы упорствовали в своих попытках отговорить россиян. 11 февраля министр обороны Великобритании Бен Уоллес посетил в Москве Сергея Шойгу, который заявил ему, что Россия и Украина — «это всё часть нашей единой страны», приведя в качестве доказательства тот факт, что его мать родилась в Украине. Шойгу отмахнулся от угроз Уоллеса ввести санкции, заверив, что русские «умеют страдать как никто другой». При этом российский министр также категорически отрицал наличие у его страны каких-либо планов вторжения, «просто беззастенчиво лгал Уоллесу прямо в глаза», вспоминал чиновник с Даунинг-стрит.62

16 февраля началась эвакуация мирных жителей из Донецкой и Луганской республик, которую широко освещало российское государственное телевидение, — якобы для того, чтобы защитить их от участившихся обстрелов со стороны украинской артиллерии. Подконтрольные Кремлю телеканалы принялись распространять слухи о готовящемся наступлении Украины на ДНР и ЛНР. Два дня спустя Государственная дума России обратилась к Путину с призывом признать республики, чтобы «защитить» их от вторжения киевских войск. В социальных сетях стали распространяться фотографии российской бронетехники с нанесенными на нее крупными символами «V», «Z» и «O», видимыми с воздуха, где каждая буква обозначала отдельную группировку войск. Американская разведка поделилась отчетами о том, что к границам Украины стягивают огромные объемы медикаментов и даже мобильные крематории. Даже министр иностранных дел Украины Дмитрий Кулеба окончательно поверил в реальность неизбежного нападения после того, как американцы предоставили ему «более конкретную информацию» о пяти российских транспортных самолетах, находящихся в полной боевой готовности для переброски десанта в аэропорт Гостомель под Киевом.63

В то время как путинская военная машина уже набирала полные обороты, президент Франции Эмманюэль Макрон предпринял последнюю отчаянную попытку примирения: 20 февраля он позвонил Путину и предложил провести в Женеве саммит с Байденом, чтобы обсудить «архитектуру безопасности Европы». Путин уклонялся от прямого ответа. «Если говорить с тобой предельно откровенно, я хотел пойти [поиграть] в хоккей, потому что прямо сейчас нахожусь в спортзале», — сказал Путин Макрону, согласно видеозаписи разговора, показанной телеканалом France 2. — «Но перед тем как начать тренировку, уверяю тебя, я сначала позвоню своим советникам». Макрон поблагодарил Путина и, повесив трубку, радостно рассмеялся. Эмманюэль Бонн, дипломатический советник Макрона, станцевал победную джигу.64

Торжество французского руководства оказалось недолгим. На следующее утро после разговора с Макроном — и, надо полагать, после своей тренировки и хоккейного матча — Путин вылетел в Москву на внеочередное заседание Совета Безопасности России.

Царь и его двор

Заседание Совета Безопасности 21 февраля было примечательным во многих отношениях. Екатерининский зал Кремля отличался исключительной торжественностью и величием — явный знак того, что затевается нечто эпохальное и историческое. Просторные, аляповато отреставрированные парадные залы Кремля были хорошо знакомы российским телезрителям по различным зрелищам угодничества со стороны собравшихся членов политической и культурной элиты России, которые слушали и аплодировали ежегодным посланиям Путина Федеральному собранию. На этот раз кремлевский зал был не переполнен, а пуст, если не считать самого президента, сидевшего за огромным белым столом, и членов Совета, расположившихся от него на странном, почти абсурдном расстоянии. И по мере того как заседание продолжалось, содержание трансляции тоже становилось все более и более поразительным. Зрелище покорных министров, послушно отчитывающихся перед Путиным, было привычным делом на российском телевидении. Как и ритуальные унижения, которым Путин время от времени подвергал олигархов и высокопоставленных чиновников. Но впервые российская публика увидела леденящее душу зрелище: все руководство силовых структур страны собралось для ритуального, публичного изъявления покорности своему верховному лидеру — и публичного же унижения с его стороны.

В советскую эпоху единственным публичным действом, которое могло намекнуть на изменение расстановки сил внутри Политбюро, был порядок, в котором престарелые правители СССР поднимались на трибуну Мавзолея Ленина во время ежегодного первомайского парада. Путинский режим предложил нечто гораздо более интересное — часовое зрелище того, как новое российское Политбюро высказывает свое «мнение» о возможном признании независимости республик Донбасса, за которым следовала личная реакция самого Путина. Это зрелище, безусловно, было тщательно срежиссировано. Но оно также оказалось крайне показательным — в том числе и в тех аспектах, которые кремлевские политтехнологи никак не планировали.

Все началось с психологической игры. Как Песков признался источнику, с которым обедал 28 февраля, всем членам Совета Безопасности сказали — ложно, — что заседание будет транслироваться в прямом эфире.65 Это было ложью. Как заметили самые наблюдательные журналисты, время на часах участников показывало, что заседание состоялось за несколько часов до того, как его действительно показали по телевизору. Продолжилось все ритуалом, который профессор Марк Галеотти описал как смесь «Короля Лира» с Эрнстом Ставро Блофельдом из бондианы.66 Один за другим члены Совета поднимались не столько для того, чтобы высказать свое мнение о том, следует ли признавать республики Донбасса независимыми государствами, сколько для того, чтобы продемонстрировать все грани своего согласия с Путиным.

Ультраястребы Николай Патрушев и Александр Бортников держались наиболее уверенно, а их ложь и эсхатологические фантазии отличались крайним радикализмом. Директор ФСБ Бортников перечислил поразительный список якобы имевших место украинских провокаций, включая «геноцидные» нападения на мирных жителей Донбасса. Секретарь Совета Безопасности Патрушев утверждал, что конфликт разжигается кознями западных держав, чья «цель — уничтожение России». Министр обороны Шойгу — который, как мы видели, на аналогичном