Так себе жертва - Яна Каляева

те же — не вернулось всего с полдюжины человек, в основном ассистенты и технический персонал. Но на меня работники смотрели уже по-другому. Я больше не пацанка-бастард Гайка, почти равная им по статусу, которая вертелась у них под ногами с самого детства. Я владетельница Пинеги, Мезени и Лешуконья, инициатор мезенской резни, красная невеста с лешуконской свадьбы и — что, наверное, еще важнее — по существу уже мертвая девушка, потому что все понимали: Государь, прежний или новый, такого самоуправства не спустит. Но пока меня боялись, ведь я уже грохнула двух сильнейших владетелей Севера и могла в любой момент расширить список — погоды это уже не сделает. Меня саму убить не так-то просто, остановить вооруженных уруков — еще сложнее. Поэтому владетели Севера, скрипя зубами, делали то, что я от них требовала. Десятки тысяч земских зарабатывали свой хлеб во владениях на производствах, на юг бесперебойно поступали лес, рыба и ингредиенты — «доска, треска и тоска».

Все производства работали, кроме — официально — добычи мезенской ртути. Ведомства получали дежурные отписки, а курьеры — непромаркированные бочки с не имеющим аналогов веществом, бесценным при производстве армейских негаторов. По слухам, Государь едва ли уже вернется к жизни, так что трое царевичей со дня на день сойдутся в схватке за трон. Если победит Дмитрий Иоаннович, я почти наверняка выживу, а все остальное — судьба. Но эта братоубийственная резня развернется в тысячах верст к югу, а нам тут и своего кровавого передела хватило за глаза.

Я ждала, что мастер Олави тоже будет смотреть на меня со смесью страха и отвращения — да, покойный супруг кое в чем был прав: чем больше я делаю для Севера, тем сильнее меня здесь ненавидят. Но старый учитель улыбался мне так, словно я — его прежняя неугомонная Гайка. Хлопья снега таяли на заплетенных в косы волосах.

— Теперь ты знаешь, что мой последний совет оказался дельным, — сказал мастер Олави. — Так что рискну дать еще один. Тебе надо съездить домой, Гая.

— «Домой»? Это в смысле куда? Я ночую то в Мезени, то в Лешуконье, то в Архе, то вовсе где придется, когда выезжаю на производства… «Рысь» — самое близкое к дому, что у меня есть, в кофре запасные обоймы, зубная щетка и смена исподнего — вот и весь мой дом теперь.

— Гая, разве я хоть когда-нибудь давал тебе советы просто потому, что старшие обязаны давать советы, иначе не будут чувствовать себя старшими?

Я задумалась. Такого не было. Никогда. Разумеется, за свою жизнь я получила куда больше советов, чем мне хотелось бы — словно у нас не монархия, а какая-то страна советов. Мне постоянно советовали не дерзить, держаться скромнее, носить платья, надевать зимой шапку, чтобы не отморозить уши. А вот мастер Олави советы раздавал крайне редко, но они всегда подходили непосредственно мне: например, не забывать мыть, сушить и смазывать цепь «Рыси» после поездок по песку или грязи, или выполнять упражнения по нейроинженерии, и вот теперь — посетить родительский дом.

— Да, мастер, вы правы, — пробормотала я. — Разумеется, мне нужно побывать в отчем доме. Проститься с прошлым, привести мысли в порядок. Может, помедитировать. Это все чрезвычайно полезные психологические практики. Я непременно их выполню, как только у меня появится просвет в графике.

Мастер Олави смотрел на меня тепло, почти без насмешки:

— Если ты отложишь это на потом — не сделаешь никогда. Прямо сейчас, Гая. Здесь недалеко, ты это знаешь. Езжай домой. Поговори с отцом.

— Вы только не обижайтесь, мастер Олави, но я не очень… верю во всякое такое. Отец мертв. Его душа — у Бога, возможно. Наверняка у Бога, он был праведным человеком, даже слишком. Но я не верю, что в обращениях к покойным есть какой-нибудь смысл.

Об этом я думала много. Урук-хай, например, не сомневались, что их мертвые стоят у них за плечами. И я же своими глазами видела колдовской туман, или как в Мезени у пулеметчика на вышке вдруг ни с того ни с сего заклинило затвор. Урук-хай просто знали, что их шаманы договариваются с мертвыми, и точка. Я не обсуждала этого с ними никогда — не мое человечье дело. Честно говоря, мне самой ближе то, что сказал Лешуконский: предки мертвы, поэтому не имеет значения, что мы им скажем.

— Разумеется, я не стану утверждать, что твой отец неким образом тебя услышит, — мягко сказал мастер Олави. — Едва ли там, где он сейчас находится, вообще есть потребность в какой-либо информации, тем более передаваемой посредством слов. Но я полагаю, что его образ живет в тебе, Гая. И не только его. Последние события сделали отцовский голос одним из многих, звучащих в твоей голове, и далеко не самым громким. Этот разговор нужен в первую очередь тебе самой.

Снег кружился в свете фонарей. Фонарей здесь много, и зажжены они круглосуточно — ведь теперь стояла полярная ночь. Мы держали включенным весь возможный свет, но прежде всего сохраняли тот, который горит в нас… отец так учил.

— Да, я понимаю. Но у меня очень много дел. Сегодня нужно проинспектировать Михайловскую лесопилку, а завтра — подписание важного контракта на поставку икры в Архангельске. Я не могу в это время заботиться о таких мелочах, как собственное душевное равновесие. Слишком многое теперь от меня зависит.

— Именно потому, что от тебя многое зависит, тебе и нужно заботиться о своем душевном равновесии. Не ради себя, а ради других — аристократов и цивильных, судьбы которых определяются твоими решениями. Подумай сама: почему история знает так много безумных правителей, которые топят в крови подданных собственные психологические проблемы? Каждый из них тоже в какой-то момент полагал, что есть вещи поважнее, чем его душевное равновесие. Тебе надо посетить родной дом. Сегодня. Прямо сейчас. Ты ведь знаешь: я никогда не советовал тебе лишнего.

Я задумалась всерьез. Разумеется, времени на все эти духовные практики у меня не было, но его в обозримом будущем и не будет… нет, кого я обманываю — не будет никогда. А мастер Олави действительно зря ничего не советовал. Что было бы, если бы я пренебрегла его тетрадью с нейроупражнениями? Сейчас я была бы женой Лешуконского, носила бы под сердцем его дитя. Я бы наверняка не умерла, Лешуконье действительно приняло меня. Но есть вещи пострашнее смерти… Быть может, я давно уже нашла бы в своем положении приятные стороны. Тут дело даже не в том, что мне не