«Мастер и Маргарита». Роман Михаила Булгакова о времени и о себе - Александр Сергеевич Разумов

Мариэтта Чудакова, на мой взгляд, была права. Очень важно понять, почему человек, который, по её словам, «не вылезает из американского и английского посольств», смог пережить страшные годы террора. Ответ мы получим, если разберёмся, сотрудничала ли Елена Сергеевна с ОГПУ, а если сотрудничала, то в чём это сотрудничество выражалось: в обычных ли доносах, как полагают некоторые исследователи, или в чём-то другом?

Но прежде нам предстоит выяснить, как познакомились Елена Сергеевна Шиловская и Михаил Афанасьевич Булгаков.

Глава 4.2

Знакомство Мастера и Маргариты

Алексей Варламов в книге о Михаиле Булгакове из серии «ЖЗЛ» пишет:

«Долгое время было принято считать, что снятие с репертуара пьесы «Дни Турбиных» укладывалось в общее русло политики ужесточения коммунистического режима в год «великого перелома». Хотя неясность оставалась. Почему в начале февраля 1929-го Сталин в письме Билль-Белоцерковскому высказался в защиту «Турбиных», а уже в марте пьеса была снята с репертуара? Уж наверное не без ведома её главного поклонника.

Более или менее полная картина изгнания «Турбиных» из Художественного театра стала известна только в наше время, после того как были опубликована стенограмма состоявшейся 12 февраля 1929 года в рамках Недели украинской литературы встречи генерального секретаря ЦК ВКП(б) с группой украинских писателей».

На той встрече, выступая перед украинскими писателями, Сталин, для примера, обратился к пьесе «Дни Турбиных», события в которой происходят в Киеве, и сказал про её автора следующее:

«…чужой он человек, безусловно. Едва ли он советского образа мысли. Однако своими «Турбиными» он принёс всё-таки большую пользу, безусловно».

Как свидетельствует стенограмма встречи, после этих слов Сталина в зале начался шум, так как многие из присутствующих украинских писателей смотрели этот спектакль и с мнением Сталина были не согласны. Далее в стенограмме зафиксирована острая и длительная дискуссия между генеральным секретарём и украинскими писателями, которые оспаривали любые доводы Сталина, пытающегося защитить пьесу.

«Сталин: …Я против того, чтобы огульно отрицать всё в «Днях Турбиных», чтобы говорить об этой пьесе как о пьесе, дающей только отрицательные результаты. Я считаю, что она в основном плюсов даёт больше, чем минусов. Вот что пишет товарищ Петренко: «Дни Турбиных»… (цитата в стенограмме не приведена)». Вы чего хотите, собственно?

Петренко: Мы хотим, чтобы наше проникновение в Москву имело бы своим результатом снятие этой пьесы.

Голос с места: Это единодушное мнение».

Не смог Сталин в ходе долгой дискуссии отстоять пьесу Булгакова, снятие которой с репертуара МХАТа виделось украинским писателям достойным результатом их поездки в Москву. Сталин вынужден был прислушаться к мнению писателей, представляющих одну из крупнейших союзных республик, и «Дни Турбины» в марте 1929 года были сняты с репертуара Художественного театра.

Думаю, не ошибусь, если скажу, что Сталин не был бы Сталиным, если, проиграв в споре, не попытался бы понять причину своего поражения. А причина-то простая: у Сталина не было уверенности, что не он, а украинские писатели неверно понимают Булгакова. Неизвестно, сам ли Сталин просил собрать для него дополнительную информацию о драматурге, или руководство ОГПУ, как только узнало о серьёзных разногласиях, возникших на встрече Сталина с украинскими писателями, без подсказки сверху, сделало соответствующий запрос в агентурную сеть. Но прошло чуть больше двух недель после встречи с писателями Украины, и в литературной сводке ОГПУ от 28 февраля 1929 года появилось сообщение от одного из секретных агентов. Содержание этой сводки стало известно в годы перестройки, когда были рассекречены некоторые архивы КГБ.

«…Булгаков написал роман, который читал в некотором обществе, там ему говорили, что в таком виде не пропустят, так как он крайне резок с выпадами, тогда он его переделал и думает опубликовать, а в первоначальной редакции пустить в качестве рукописи в общество, и это одновременно вместе с публикацией в урезанном цензурой виде».

И, конечно же, сразу, как только прошла информация о новом романе писателя, чьё творчество вызывало не только споры критиков, но и повышенный интерес у Сталина, перед руководством ОГПУ встала задача собрать наиболее полные сведения о сюжете и идее ещё не опубликованного произведения.

Но устроить у Булгакова обыск и изъять написанный роман нельзя, так как творчеством Булгакова интересуется Сталин и на совещании с украинскими писателями он защищал драматурга. Дожидаться, когда Булгаков подготовит к публикации исправленный роман, это действовать по пословице: «пока гром не грянет, мужик не перекрестится», – что, в случае с таким сильным и далеко не советским писателем и драматургом, каким являлся Михаил Булгаков, недопустимо.

А это значит, рядом с Булгаковым должен быть тот, кого писатель допустит в свой сложный внутренний мир.

Елена Сергеевна говорила, что её знакомство с Михаилом Афанасьевичем было, в общем-то, случайным. В своих воспоминаниях о самой первой встрече она всегда обращала внимание, что той встречи в гостях у семьи Моисеенко, где они познакомились, могло и не быть. Ведь Моисеенко были не её знакомыми, а знакомыми её мужа, Евгения Александровича Шиловского (они были знакомы по Киеву), и сама она до этого у них не была. Её муж, Евгений Александрович Шиловский, ходил в гости к этой семье один, и только тогда, когда Елена Сергеевна куда-то уезжала. Но в тот вечер на масленой неделе она всё-таки решила к ним сходить, несмотря на то что в этот раз надо было идти одной, так как муж был в командировке. Объяснение этому Елена Сергеевна всегда давала простое: она не собиралась к ним идти, но, когда узнала, что там будет Булгаков, чьи произведения ей очень нравились, она тут же решила, что пойдёт к Моисеенко.

Кстати, правильно произносить фамилию Евгения Александровича надо с ударением на первый слог. Ши́ловские были дворянами Тамбовской губернии и настаивали на таком произношении своей фамилии, чтобы ни у кого не возникло подозрения, что корни этого семейства следует искать в Польше.

По воспоминаниям всё той же Елены Сергеевны, Михаил Булгаков тоже не собирался в тот вечер быть у Моисеенко. Писатель к тому моменту уже принял решение прекратить знакомство с этой семьёй, но ему пообещали, что там будут интересные гости, и он всё-таки принял предложение и вместе с женой пришёл в тот вечер к художникам Моисеенко на блины.

Как видите, Елена Сергеевна достаточно ясно даёт понять, что та судьбоносная встреча Мастера со своей Маргаритой могли и не состояться.

Но, судя по тому, что 13 февраля 1961 года Елена Сергеевна писала своему старшему брату, Александру Сергеевичу Нюренбергу, череда случайностей в тот вечер на этом не заканчивается. Давайте прочитаем её рассказ:

«На днях будет ещё один 32-летний юбилей – день моего знакомства с Мишей. Это было на масленой, у одних общих знакомых (масленица в 1929 году пршлась на 17 марта. – А.Р.). По Киеву они были знакомы с Мишей, но он их