«Мастер и Маргарита». Роман Михаила Булгакова о времени и о себе - Александр Сергеевич Разумов

сказал Фиелло, – повар там не повар. Внучате надавать по роже в уборной – это просто, но с дамами разговаривать – покорный слуга. Ещё раз попрошу внимания и без удивлений, а то меня тоска охватывает.

Но приведённая к повиновению Маргарита и не собиралась выражать изумление, противоречить, лишь во все глаза смотрела на Фиелло.

– Первым делом о помаде, – заговорил Фиелло и вдруг вынул из кармана золотой футлярчик, – получайте, – затем вынул золотую же плоскую и круглую коробочку и тоже вручил Маргарите. – Это крем. Вы порядочно постарели за последнее время, Маргарита Николаевна…

«О, рыжая сволочь!» – про себя сказала Маргарита, но вслух ничего не осмелилась произнести.

– Ровно в десять с половиной вечера, – строго глядя, заговорил Фиелло, – благоволите намазать губы помадой, а тело кремом. Кожа у вас станет белой, нежной, как девическая, вы не узнаете себя, затем оденьтесь, как вам нравится – это всё равно, – и ждите у себя. За вами приедут, вас отправят, вас доставят. Ни о чём не думайте».

Гэпэушник Фиелло/Азазелло неспроста передаёт Маргарите крем и губную помаду. Крем не только омолаживает её кожу, но и делает тело невидимым, ведь оставаться незаметным для окружающих – это основное требование к секретным агентам. А исключительная по качеству губная помада – это основное оружие агента-ведьмы. И старику, который ехал из отдалённых мест через Астрахань и который, видимо, сам был связан с доставкой из-за границы всевозможных дефицитных в Советской России товаров, не представляло большого труда отличить импортную парфюмерию от отечественной.

Подсказка насчёт того, что бородатый старик, приехавший из Астрахани с икрой и балыком, как-то был связан с валютой, оставлена Михаилом Булгаковым в одном из эпизодов ранней редакции романа, носящей название «Фантастический роман». В этом эпизоде упоминается торговец рыбой, который сидит рядом с арестованным за хранение валюты Никанором Ивановичем Босым на полу переполненной тюремной камеры, вернее, «театрального зала», так как всё действие этой сцены из романа происходит в сновидениях Никанора Ивановича.

«Удивило Никанора Ивановича то, что всё это безумно пахло карболовой кислотой.

Кроме того, поразился Никанор Иванович тем обстоятельством, что все зрители, а их было по первому взгляду человек полтораста, сидели не на стульях, а просто на полу – довольно тесно.

Тут смутно запомнил Никанор Иванович, что все зрители были мужского пола, все с бородами и с усами, отчего казались несколько старше своих лет.

На Никанора Ивановича никто не обратил внимания, и тогда он последовал общему примеру, то есть уселся на пол, оказавшись между худым дантистом, как выяснилось впоследствии, и каким-то здоровяком с рыжей бородой, бывшим рыбным торговцем, тоже как узналось в своё время».

Автор романа хоть и обещал в своё время рассказать об этом рыбном торговце с рыжей бородой, но так это обещание не выполнил. Видимо, здесь тоже «Тсс…» – и палец к губам.

По воспоминаниям Елены Сергеевны о том старике-рыботорговце, который попросил разрешения её поцеловать, то был «роскошный старик, высоченного роста, красивый, с бородищей». Но и торговец рыбой, который сидит на полу рядом с Никанором Ивановичем, своей рыжей бородой выделяется из серой массы остальных сидельцев. Причём выделяется не только в «Фантастическом романе», но и в последующих редакциях романа.

В этой таинственной истории важно ещё и то, что, судя по письму Елены Сергеевны брату, её среди ночи в той квартире ждали.

Но Михаил Афанасьевич не для того посадил торговца рыбой в «театральный зал», чтобы он слушал, как председатель жилтоварищества Никанор Иванович Босой со сцены клянётся и божится, что валюту ему подбросили. Сидит там торговец рыбой для того, чтобы после выхода на сцену Иды Геркуловны Ворс, которая появилась, держа в руках «золотой подносик, на котором лежала толстая пачка, перевязанная конфетной лентой, и брильянтовое колье, от которого во все стороны отскакивали синие, жёлтые и красные огни», то и торговцу рыбой, и всем другим валютчикам, сидящим в «театральном зале», становилось ясно: для них Ида Геркуловна – ведьма. Ведь валюту и драгоценности у неё прятал Сергей Герардович Дунчиль, который, по наивности, полагал, что Ида Геркуловна его любовница. А эта «любовница» взяла да и сдала Сергея Герардовича в ОГПУ вместе со всеми его драгоценностями и валютой.

Иду Геркуловну, которой могла наскучить бытовая суета, видимо, однажды поймали на махинациях с валютой, и, чтобы не портить себе жизнь тюремным сроком, она стала сотрудничать с ОГПУ. Ей не надо было сообщать, кто что сказал и кто какой анекдот рассказал. Ей надо было продолжать заниматься тем, чем она занималась до задержания: вести авантюрный образ жизни и зарабатывать деньги на перепродаже валюты и драгоценностей, но при этом выявлять крупных дельцов этого теневого рынка. Таких, к примеру, как Дунчиль.

Правда, сотрудничество с органами подразумевает, что при необходимости Иде Геркуловне могут дать конкретное задание. А в некоторых случаях Ида Геркуловна может даже развестись с мужем и вступить в новый брак.

Слово старика, который разглядел в Елене Сергеевне тайного агента ОГПУ, на Михаила Афанасьевича в некотором роде подействовало. Поэтому осенью того же 1929 года Булгаков решил подшутить над ней, намёками сообщая, что задумал написать пьесу антисоветского содержания. Эту историю Елена Сергеевна записала позднее, и она сохранилась в её архиве. История была опубликована в 1990 году в первом издании её дневников.

«Как-то осенью 1929 года Михаил Афанасьевич очень уж настойчиво звал по телефону – приди к нему на Пироговскую. Пришла. Он запер тщательно все двери – входную, из передней в столовую, из столовой в кабинет. Загнал меня в угол около круглой чёрной печки и, всё время оглядываясь, шёпотом сказал, что есть важнейшее известие, сейчас скажет. Я привыкла к его розыгрышам, выдумкам, фокусам, но тут и я не смогла догадаться – шутит или всерьёз говорит.

Потребовав тысячу клятв в молчании, наконец, сообщил, что вздумал написать пьесу.

– Ну! Современную!

– Если я тебе скажу два первых слова, понимаешь, скажу первую реплику, ты сразу догадаешься и о времени и о ком…

– Ну, ну…

– Подожди… – Опять стал проверять двери, шептать заклинания, оглядываться.

– Ну, говори.

После долгих отнекиваний, а главное – уверений, что первая реплика объяснит всё, шёпотом сказал:

– «Рагно, воды!» – И торжествующе посмотрел на меня. – Ну, поняла?

Срам ужасный – ничего не поняла – ни какое время, ни о ком пьеса.

– Ээ, притворяешься. Всё поняла.

Пришлось признаться в полном своём невежестве.

– Ну, как же… Ведь всё ясно. Ранго – слуга Мольера, пьеса о Мольере! Он выбегает со сцены в свою уборную и кричит: «Ранго, воды!», утирает лоб полотенцем. Но, смотри, ни-ко-му ни слова!»

Осенью 1929 года в памяти Елены Сегреевны ещё свежи были воспоминания о таинственном старике, который назвал её ведьмой. Поэтому, услышав, что речь идёт о пьесе про Мольера, она сразу поняла, для чего Булгаков устроил