Юрий Шевченко - Александр Юльевич Бондаренко

лагерь для меня – это было самое счастливое летнее время. Почему? Ну прежде всего чуть-чуть контроль родительский уменьшался. Я считала, что там у меня получалось гораздо больше свободы, чем в семье. Одно дело, когда ты с бабушкой и дедушкой в Крыму, где-то с родителями, где они каждый твой шаг контролируют, а здесь – свобода! У меня не было никаких плохих мыслей, главное, что не контролируют каждый шаг. И там к тому же куча друзей – это тоже хорошо. Ещё я общественной работой занималась всё время. И это было хорошо – меня все любили.

Но потом эта поездка отменилась: маме сказали, что лучше будет, если Юра один поедет работать. Так что и у меня всё сорвалось. Но сама эта мысль, что я буду жить в интернате, меня не пугала: мне казалось, что там будет мне замечательно.

Папа для меня был самый лучший друг. Скажу вам, что он меня никогда не ругал. Вообще – никогда! Он всегда умудрялся решать вопросы – даже воспитательного плана, если я провинюсь, – какой-то такой дружеской беседой.

Он был такой интересный! Он мне постоянно рассказывал интересные истории. Ещё мне нравилось, как он мне рассказывал фильмы. Он приезжал – и начинал, допустим, фильм «Челюсти». И вот мы сидим с ним на кухне, и он мне рассказывает этот фильм – «Челюсти», и я вижу эту акулу, эту её пасть!.. Он мне так это рассказывал, что потом я своим друзьям пересказывала всё в подробностях… В пионерском лагере я славилась тем, что всем рассказывала интересные истории – как мой папа. И я перед сном рассказываю, допустим, тот же фильм «Челюсти». У всех полная уверенность, что я его смотрела! Вот так мне папа его замечательно рассказывал… Точно так же «Крёстного отца» рассказывал. Когда я увидела этот фильм воочию, уже во взрослом возрасте, я его смотрела – и чувство было такое, как будто я его уже раньше видела. Он мне всё до интонации, до жеста пересказывал! И это было очень интересно!

А ещё мне нравилось, как он меня водил по музеям – по художественным. В Пушкинский музей – это вообще потрясающе! Я помню, мы ходили туда с экскурсиями школьными, это было не очень интересно, и тут папа говорит: «Пойдём туда! Поехали…» Был класс пятый или шестой, не помню. Мы туда приезжаем, как всегда – очередь, в гардеробе полно народу, а один гардероб, смотрю, никого там нет совершенно. Ни одного посетителя. Папа говорит: «Пойдём туда». Гардеробщица нам говорит: «Это только для иностранцев!» И тут папа начинает говорить с ней на иностранном языке, говорит, что да… А мне так неловко, говорю: «Папа, пойдём!» А он уже начал играть роль: «Да-да-да! Мы как раз иностранцы». И я нет чтобы подыграть ему: в конце концов, я же изучала французский язык в школе, могла хотя бы пару фраз сказать. Но я засмущалась: «Папа, пойдём, пойдём!» Я его отговорила – мне как-то стало неловко. Это было бы нечестно…

Мы заходим в музей – и тут он начинает меня вести через залы. Тут такие залы, такая классика, там всё такое красивое: «Нет-нет, мы на это не будем смотреть, это всё ерунда, пойдём, пойдём!» Приводит меня в зал, где Рембрандт. И ставит меня около «Портрета старика» Рембрандта. И начинает мне про него рассказывать. Ну что там, кажется, старик и старик! Но он так рассказывает, что я вижу всю грусть еврейского народа в его глазах! Мне так нравилось, как он рассказывает! И про мазки: «Здесь вот так мазок лежит, а здесь вот так мазок… А вот смотри, как вот это бликует, а смотри, как вот здесь!» Его рассказы в музеях просто открывали для меня новый мир, потому что до этого воспринимаешь картину как сюжет. Только как сюжет! Портреты – вообще не интересно. Интересны всяческие картинки на мифические сюжеты, пейзажи, может быть, а портреты… Ну, подумаешь, дядька какой-то! А тут такое начинается!..

Благодаря ему я начала уже живопись воспринимать немножко иначе, по-взрослому, я уже начала обращать внимание на различные нюансы: оказывается, важно, как тут мазочек лежит… Он меня прямо подводил вплотную к картине и начинал мне показывать мазки. И тут смотрительница говорит: «Отойдите от картины, вы слишком близко!» Он отвечает: «Мы же анализируем все мазки, это же очень важно!» – «Но вы только аккуратнее!» – смущается она… Я это хорошо помню!

Так что было очень интересно с ним. Никакого тиранизма там, конечно, по отношению ко мне не было.

В наших разговорах он в основном либо фильмы рассказывал, либо ещё рассказывал про художников – про Ван-Гога, например. Я не знала тогда, у нас это не очень распространено было – Ван-Гог, Гоген… Одно дело – импрессионисты, Ренуар и прочие, а вот эти постимпрессионисты – это уже более сложная живопись, далёкая от классики, не все это понимали. У нас вообще в те времена больше пропагандировалось классическое искусство. И вот он мне рассказывал и про их творчество, и про их жизнь рассказывал – не просто так, а какие-то нюансы, и ты уже начинаешь всё понимать по-другому… Потом-то уже, когда выросла, я всё это прочитала, все эти биографические книги про этих художников, так что я была очень подготовлена в этом плане.

Но вот про свою работу он ничего не рассказывал. Вообще ничего!

На этом мы пока и заканчиваем разговор с Екатериной Юрьевной.

Глава 15

Искусство и поэзия вербовки

Что ж, если работа Юрия Анатольевича в Испании и Португалии в какой-то степени раскрыта – вплоть до отдельных боевых эпизодов – и достаточно чётко определена по времени, то практически вся его последующая деятельность остаётся под грифом «совершенно секретно». «Достоянием гласности» – было когда-то такое популярное выражение – стали только отдельные, достаточно разрозненные случаи, которые в большинстве своём можно тасовать по времени, как угодно.

Так, например, Шевченко рассказывал писателю Николаю Долгополову:

– Ведь я же вербовал даже на церковь. Был иезуитом. Вот где самое сложное. И у церкви есть своя разведка.

– Имеете в виду Ватикан?

– Именно Ватикан. Разведка бывает только в государствах, остальное – бандитизм…

– Вы что, изучали религию?

– Пришлось изучить. Было очень сложно. Но то был эпизод, хотя крайне нужный. Человек оказался исключительно религиозным. Вы сказали «ломать, обращать в свою веру». Делать этого не надо было, а требовалось использовать его веру. Это был абсолютный