Жизненный путь митрополита Вениамина (Федченкова). 1880–1961 - Ростислав Просветов

рассказать вам: почему?… В новой нашей маленькой (человек на семьдесят-сто) церкви Иверской Божией Матери утреня прошла в полумолитве-полуспевке: карпато-руссам хотелось петь по-своему, и мы чередовались… Но наши напевы, сами знаете, быстрые, радостные; а у них тягучие, тяжелые (как у сербов, болгар, греков и доселе еще: остатки "большого" знаменного напева, вероятно, — и южнорусского медлительного характера). Не строилось дело… Но все же кончил… И разошлись. У карпато-руссов литургия совершается в десять часов утра… Оттуда мы поехали на Серафимовское подворье. Утрени здесь не было: некому совершать ее. А отслужили лишь литургию (американец о. Борис [Бурден] служил; я же с другими десятью богомольцами пел (устами, а не душою). Потом все певшие пошли разговляться, а я лег спать. Было около четырех часов утра… В десять был на новом подворье. Народу к этому времени — никого еще. Постепенно набралось до сорока человек. Пришли карпато-русские певцы… Но еще неопытные. Однако "старались"… Старался и сослуживший карпато-русс, протоиерей А. Гарпаш. Голос у него огромный — профундо-бас… Ростом маленький… И вот поют, читают, кричат… А сердце мое плакать стало… Как это вам рассказать? Смешанные чувства были там. Но главное, как думаю, было чувство, — как бы сказать, — "голоса вопиющаго в пустыне"… Я чувствовал одиночество: другие "поют", но поют горлом; а радости у них я не чувствую. Это шум, а не подъем духа. Это душевное, а не духовное. Это не настоящее. Ищу отклика в душах стоящих, и не слышу его.

"…Ну зачем, зачем это Тебе, Господи? Разве же Тебе нужны наши голоса? Наше "пасхальное" пение? Ты зришь на сердца… А там? А в них нет того, что Тебе угодно… Где радость от Твоего пресветлого воскресения? Кто сейчас Тебе как ЖИВОМУ БОГУ кланяется сердцем, лобызает с мироносицами Твоими Пречистые БОЖИИ стопы? Кто ощущает Тебя в сердце? Кто стоит перед Тобою не телом в храме, а духом в небесах? Ведь Ты — ЖИВОЙ… А Тебя ощущают лишь в "умах или по преданию, по вере, по обычаю, на устах. Вот они там поют… А мое сердце мертво от их пения… Не вижу, не слышу я Тебя среди них там… А как бы мы все должны были ликовать, если бы Ты Сам предстал перед нами… И Ты везде всегда. А Тебя не вижу я в среде нашей…" И, чем громче было пение, тем этот контраст с внутренней пустотой был мучительнее для меня…

И стал я с воплями говорить Господу вполголоса, — когда никого не было возле престола… А может быть, и были; но мне не до того было: душа металась: "Господи, Господи! Ну, зачем, зачем, зачем мне все это нужно! Зачем храм? Зачем пение? Карпато-русское, русское, итальянское… Зачем архиерейство, начальство, управление?.. Зачем? Зачем? Ведь все это меня ничуть, ничуть не только не насыщает, а даже глушит… Ведь я совершенно осязательно ощущаю, что это не радует меня… Это все мертво… Мне ведь нужен только ТЫ… САМ ТЫ… Только ТЫ… А между тем все тут отвлекает меня от Тебя. Не хочу я этого всего: ни домов, ни людей множества… Ни пения громогласного… Я хочу, чтобы сердце мое было с Тобою… Я в одном лишь этом ощущаю жизнь… Иначе — смерть и в сердце. Ну зачем мне все это? Ах, как бы я ушел тогда, куда глаза мои глядят… Ушел бы в пустынию и оттуда взывал бы к Тебе Единому и наедине… И знаю, что я там праздновал бы ПАСХУ КРАСНУЮ… Но Ты меня не пускаешь, Ты меня связал начальством, управлением, к которому я к тому же всегда мало был способен…

…Вот пишу вам и плачу, плачу, переживаю свои пасхальные "непасхальные" чувства… И душа в этих слезах понемногу оттаивает, оживает, воскресает… И тогда, и теперь… Не нужно мне все это… Не вижу в нем, внешнем мире, жизни… Дай мне САМОГО ТЕБЯ, ГОСПОДИ, ГОСПОДИ!..

А в это время диссонансом резали громкие напевы "радости". И хотелось мне "прорваться" сквозь них к НЕМУ… Ах, зачем, зачем мне это?.. Не нужно все это..

…Вот вам и рассказал частичку моих воплей… Услышали хоть немного их…

И хотелось бы мне иметь крылья и вылететь отсюда на простор. Но некуда… Невозможно… И оставалось лишь плакать в плену <…> Кончилась служба. Хорошо, что нас никто не пригласил на угощение. И я поехал "домой"… Где мой "дом"?.. Сердце продолжало невидимо плакать… И пища пасхальная не утешала уже… Прилег отдохнуть… Но тут прибыл автомобиль из Пассейка за мной на вечерню… Там тысяча народа… Там проповедь уже о том, что ВОИСТИНУ Он воскрес… Там я уже не плакал: неуместно было бы… Говорил с силой: этим хотелось внедрить в слушателей, что Он ведь ЖИВ…

Часов в десять вечера возвратились "домой"… Не наплакалось досыта сердце… На другой день на Серафимовском подворье доканчивало…»

В это время владыка совершил свой второй сорокоуст — сорок дней подряд служил Литургию. Каждый день ему было затруднительно, и он ежедневно прочитывал акафист святителю Николаю Чудотворцу и параклис Божией Матери. Главным вопросом было: «Не уйти ли на покой?». «Разные обстоятельства говорят мне, что лучше уйти от деятельности. Не от меня зависит это всецело. Но если есть Божия воля, то совершится и это». С этим вопросом архиепископ Вениамин обратился в письме-исповеди к старцу Силуану Афонскому, где «излил все свое горе и недоумения…». В приписке к письму он добавлял: «Еще прошу: молитв. Переживаю такие скорби, каких давно не переживал (пожалуй, с того времени, как в 1927 году переписывался с Вами и архимандритом Кириком — о подписке)». В своем дневнике он признавался, что неспособен к управлению, что хорошо ему спасаться в монастыре, в уединении, но и поддаваться малодушию грешно. «Давно мне хочется уединенной жизни. Ничто меня не привлекает в мире… И в частности — власть не только не интересна, а даже мучительна». С вопросом о собственной дальнейшей судьбе он обращался и к митрополиту Сергию, но изменений не предвидел.

К окончанию сорокоуста владыка утвердился в мысли о том, что уходить из Америки еще не время. К тому же и митрополит Сергий дважды писал, что заменить его некем. А спустя продолжительное время было получено и письмо от старца Силуана, где вопрос об его уходе также отклонялся. Жизненные обстоятельства стали складываться так, что скорее был «зов к делу, а не к уходу…», — признавался владыка.

Он возвратился к издательскому делу и писательскому труду, которые не раз его