Коротая время - Уильям Эрхарт

процесс на втором. Затем сбежали по ступенькам вниз и нырнули в ночь, оставив за собой столпотворение и неразбериху. Мы побежали к Студенческому центру Тарблс, нырнув головой под большую ель, ветви которой свисали до земли, давая идеальное укрытие.

– Интересно, сколько времени понадобится охране кампуса, чтобы добраться сюда, – рассмеялся Джей-Си. У всех нас сбилось дыхание.

– Этим старым пердунам? – сказал я, задыхаясь от смеха. – Чёрт, будь мы опасны, у этих девушек прямо сейчас были бы большие неприятности.

– Скажи, Билл, – хихикнул Майк, – у тебя разве не должно было быть свидание с Диди?

– Вот дерьмо, – ответил я.

35

У меня не было чёткого представления, зачем я еду в Вашингтон, округ Колумбия. Я не знал, куда поеду и что там буду делать. Пока летели мили, я боролся с желанием развернуть машину и поехать обратно в Свортмор, забраться в постель и обо всём забыть.

Почти полтора года я упорно отказывался ходить на уличные демонстрации. Даже убедив себя, что война должна быть прекращена, даже начав выступать против войны в частном порядке и публично, я не мог заставить себя присоединиться к тысячам людей, которые регулярно выходили на улицы.

Было ли это какое-то далёкое воспоминание о тех листовках, которые я подобрал на поле боя во Вьетнаме, изображавших октябрьский марш 1967 года на Пентагон, о тошнотворном чувстве предательства, охватившем меня? По-прежнему ли демонстрации ассоциировались у меня со столпотворением, которое случилось в Чикаго летом 1968 года? Было ли это трусостью, страхом быть хладнокровно застреленным, как те студенты в Кентском университете, а позже и в Университете Джексона в Миссисипи? Или я, в конце концов, воспринял это, как акт неоправданного неповиновения, своего рода измену правительству, в которое меня всегда учили верить, и стране, которую я всё ещё отчаянно хотел любить?

И почему я решил поехать именно в это субботнее утро апреля 1971 года? Что заставило меня проснуться этим утром, одеться, залезть в машину, и отправиться на юг, как будто решение было принято где-то за пределами моего сознания, пока я спал? Этого я тоже не знал, и уже не был так уверен в своём решении, как двумя часами раньше. Ни одна душа не знала, где я сейчас нахожусь и каковы мои намерения. Я мог повернуть назад, и никто бы ничего не узнал.

И всё же я должен был что-то сделать. Война не утихала день за днём. И чем дольше это продолжалось, тем больше я читал и узнавал, и тем более тревожным всё это становилось.

Я узнал, что восемьдесят восемь лет французского колониального правления во Вьетнаме были суровыми и жестокими; что американцы поддерживали Хо Ши Мина и его партизан Вьетминя62 оружием, снаряжением и подготовкой во время Второй мировой войны, а взамен силы Хо снабжали американцев разведданными и помогали спасать сбитых американских пилотов; что офицер УСС63 по имени Архимедес Патти, человек Вашингтона в Индокитае, убеждал США признать Хо в конце войны, утверждая, что в первую очередь Хо был лидером движения за независимость, а только потом коммунистом; что у Хо ушли годы в попытках заручиться американской поддержкой независимости Вьетнама, начиная ещё с 1919 года; что вместо того, чтобы признать Хо в конце Второй мировой войны, США поддержали притязания Франции на Индокитай и в конечном счёте оплатили три четверти военного счёта Франции за Первую Индокитайскую войну; что Северный и Южный Вьетнам были не более чем искусственными предприятиями западных держав, созданными в Женеве в 1954 году; что Нго Динь Зьем64 не был «чудом демократии», а скорее тираном, которого ненавидели все, кроме американцев и нескольких вьетнамских католиков из высшего класса, получивших французское образование. И я своими глазами видел грязь, коррупцию и жестокость сайгонского режима, сначала при Нгуен Као Ки, затем при Нгуен Ван Тхиеу65.

Почему мне ничего об этом не сказали до того, как я отправился во Вьетнам? Никто даже не намекал на подобные вещи. Ни мои учителя, ни моё правительство, ни журнал «Тайм», который я благоговейно читал в течение трёх последних лет школы и даже во время службы во Вьетнаме. Мне пришлось всё узнавать самому, по большей части спустя годы после возвращения из Вьетнама. Неужели люди были настолько невежественны, или мне намеренно лгали?

Действовали ли Ричард Никсон и его администрация из наилучших побуждений, какими бы неуместными эти побуждения ни были, или ложь стала образом жизни? Как кто-то мог утверждать, что вторжение в Камбоджу было успешным? Война во Вьетнаме не замедлилась ни на минуту. Принц Нородом Сианут66 был свергнут военным диктатором, и теперь в Камбодже бушевала гражданская война, которой не было до вторжения, и Камбоджу затянуло в водоворот Вьетнама с удвоенной силой. Как кто-то мог даже предположить, что вторжение в Лаос было успешным? Не обернулось ли это ничем иным, как полной катастрофой? Казалось очевидным, что правительство лжёт – нагло, неприкрыто и бесстыдно врёт.

Боже, какая это ужасная мысль. Джордж Вашингтон и Абрахам Линкольн. Том Пэйн, Томас Джефферсон и Джон Ф. Кеннеди. Джон Пол Джонс, Геттисбергская речь, залы Монтесумы, Гуадаканал и Билль о правах, «Помни о «Мэне» и «К чёрту торпеды»67. Вся моя жизнь! Всё, во что я верил. Было ли всё это ложью? Или мы где-то ужасно ошиблись? Моё сердце разрывалось от боли. Тот день, когда я окончил тренировочный лагерь морской пехоты, – это был самый счастливый момент моей жизни.

Когда я впервые вступил в контакт с членами организации «Ветераны Вьетнама против войны», они показались мне совершенно ненормальными, всем им была одна дорога – в психушку. Но с тех пор прошёл год, и я долго и упорно размышлял. Разве я не такой же сумасшедший, как они? Был ли кто-нибудь из нас действительно сумасшедшим? Война – вот, что было настоящим безумием, и мы принесли безумие домой. Что-то было ужасно неправильно.

Неправильно, когда правительство выразило восхищение и благодарность своим ветеранам, но дало нам Джи-Ай-Биль, который едва покрывал стоимость учебников, и отказало в лечении ветеранов, страдающих наркоманией, подхваченной во Вьетнаме, и нервными расстройствами, вызванными войной; когда ветеранам Вьетнама, которые ходатайствовали за мир, их собственные представители в Конгрессе говорили, что они вовсе не ветераны, а если и были, то их, должно быть, уволили с позором; когда погибших превозносили, как героев, в то время как тех, кто выжил и теперь хотел положить конец смертям, игнорировали или говорили, что