Коротая время - Уильям Эрхарт

мы позорим нацию; когда Никсон готов был продолжать жертвовать жизнями тысяч призывников из рабочего класса, чтобы спасти горстку профессиональных пилотов с высшим образованием и ориентированных на карьеру, которые задолго до того, как их сбили, точно знали, чем они рискуют, и могли уйти в отставку в любой момент. Боже, иногда меня брала такая злость, что я едва мог ясно мыслить.

И всё же я не смог заставить себя присоединиться к ВВПВ. Всего несколько недель назад ВВПВ организовала крупную демонстрацию в Вашингтоне. Тысячи ветеранов пришли, чтобы вернуть Конгрессу свои военные награды. Мало кто в правительстве хотел их слушать. Вместо этого они возвели ограждение вокруг Капитолия, и ветеранам – их голоса срывались от волнения, по их лицам текли слёзы – пришлось издалека перебрасывать свои медали через ограждение на нижние ступени здания.

У меня было несколько контактов с ВВПВ после того неудачного визита в отделение в Уайденере годом ранее, и несколько ветеранов, которых я знал, попросили меня присоединиться к ним в возвращении медалей. Я достал свои медали из коробки, которую хранил в глубине ящика своего стола. Я держал их в руках, одну за другой, как золотые самородки или редкие старинные реликвии, и рассматривал.

Ещё с тех пор, как я был маленьким мальчиком, я мечтал о медали. Алый знак мужества68. Знак того, что я был героем наряду со Стивеном Декейтером и Элвином Йорком69. Теперь, когда медали у меня были, что они для меня значили? Я бы никогда не смог повесить их у себя в изящной деревянной рамке, что негласно говорила бы друзьям и гостям: «Смотрите, вот что я сделал для своей страны; вот такой я мужик». Я бы никогда не смог гордиться ими. Но через долгое время, может быть, спустя час, я положил медали обратно в коробку, которую снова убрал в ящик стола. День продолжился и закончился, а я так ничего и не ответил, даже самому себе.

Но если я не хотел ехать в Вашингтон, зачем поехал сейчас? Что перевесило чашу весов за прошедшие с тех пор несколько недель? Возможно, это был стыд из-за нежелания расстаться с бесполезными безделушками из кошмарных видений, из-за того, что мне не хватило смелости присоединиться к моим товарищам в поступке, более благородном, чем всё, что я когда-либо делал, чтобы заслужить эти сверкающие побрякушки.

Когда я добрался до Вашингтона, город был битком набит людьми. Мне пришлось припарковаться в нескольких милях от площадки для демонстрации перед мемориалом Линкольна. Когда я шёл по улицам, полным людей с плакатами и транспарантами, толкотня и давление толпы вызывали у меня чувство клаустрафобии, а ряды спецназовцев заставляли нервничать, чувствовать себя загнанным в ловушку, беззащитным. Я пытался ни о чём не думать.

Я не мог подойти к ораторской трибуне ближе монумента Вашингтона. Торговый центр между мемориалом и монументом был так же переполнен, как побережье Джерси в День Поминовения70. Я бродил вокруг, размышляя, куда пойти и что делать, стараясь не натыкаться на людей. Вдалеке, на трибуне, кто-то произносил речь. Я не знал, кто это был, а из динамиков доносилось лишь что-то невнятное, похожее на человеческий голос. Вокруг меня сидели люди, слушали рок-н-ролл на магнитофонах и радиоприёмниках, курили марихуану, разговаривали, смеялись и спорили. Во всём этом месте царила атмосфера фестиваля, но чувство клаустрофобии не отпускало.

Через некоторое время через толпу прошёл мужчина с мегафоном, объявив, что у Министерства юстиции состоится демонстрация в поддержку человека, о котором я никогда не слышал, и который, по-видимому, находился под судом за отказ пойти в армию. Я решил отправиться туда, отчасти из любопытства, отчасти чтобы сбежать от давящей толпы, которая заставляла меня чувствовать себя потерянным и уязвимым.

У здания Министерства юстиции на ступеньках сидело несколько сотен человек. В перерывах между выступлениями толпа пела «Мы преодолеем»71 и скандировала «Жги нас огнём – мы не уйдём». Я попытался присоединиться к ним, но чувствовал себя неуютно и не в своей тарелке. Это напомнило мне первую неделю в Свортморе, когда я провёл день в окружении незнакомых людей и детей, катаясь с травянистого холма, пытаясь быть своим и чувствуя себя безнадёжно неловко и смешно. Что же я забыл в Вашингтоне, гадал я.

Внезапно слева от меня из мегафона раздался голос: «Это незаконная демонстрация!» Я повернулся, чтобы посмотреть. Голос принадлежал полицейскому. Позади него, полностью перегораживая улицу, стояла плотная шеренга копов, все они были вооружены длинными чёрными дубинками и щитами, одеты в шлемы с забралами и во что-то похожее на броники. Мой желудок сжался в маленький твёрдый узел. Господи, я не хотел никаких неприятностей. «Это незаконная демонстрация, – снова проревел голос. – У вас есть две минуты, чтобы очистить территорию».

Демонстранты вокруг меня начали кричать и насмехаться над полицией, выкрикивая непристойности и называя их свиньями и нацистами. Господь Всемогущий, лихорадочно подумал я, какого хрена все эти детишки делают, – пытаются нас всех угробить? Эти копы вооружены! Один из демонстрантов взял громкоговоритель и ответил копам:

– Мы находимся под защитой разрешения на новую мобилизацию, и Первой поправки к Конституции Соединённых Штатов. Мы не нарушаем никаких законов. Это ненасильственная демонстрация. Вы не имеете права приказывать нам уходить.

– Это незаконная демонстрация, – механически повторил полицейский, будто его голос был записан на плёнку. Было ясно, что коп не заинтересован в обсуждении вопроса. – У вас есть одна минута, чтобы очистить территорию. – Толпа продолжала кричать и глумиться. «Эти люди могут сделать всё, что им взбредёт в голову, – подумал я; мне было страшно, и я собирался убраться оттуда. Какого чёрта я вообще приехал сюда? Разве у меня и так не было достаточно проблем, чтобы искать новые? Я повернул направо, надеясь добраться до противоположного конца улицы, подальше от шеренги полицейских.

Иисус, мать твою, Христос! Дальний конец улицы также был перекрыт копами со снаряжением для подавления бунтов! Откуда они взялись? Что тут происходило? Остальные, почти одновременно со мной, тоже осознали, что оба конца улицы теперь перекрыты. И нам некуда было деваться. Крики и глумление продолжились, но послышалась пара выкриков страха. Люди в толпе начали в замешательстве переминаться с ноги на ногу.

– Это незаконная демонстрация. Вы арестованы, – сказал коп с мегафоном. Немедленно обе шеренги полицейских начали стремительно приближаться, подняв щиты и дубинки для удара. Господь Всемогущий! Какого хрена тут творилось? Мы не сделали ничего плохого! Мы вообще ничего не сделали!