Коротая время - Уильям Эрхарт

Казалось, вся толпа сразу впала в панику. Кто-то на ступеньках позади меня толкнул меня вниз. Я поднялся, споткнулся и бросился бежать, но деваться было некуда. Люди кричали, носились и визжали. Копы теперь были среди толпы, размахивая дубинками, как бейсбольными битами. Забрала их шлемов были опущены, скрывая лица, но слышалась их ругань и проклятья: «Вы ублюдки, вы поганые предатели». Люди падали, либо их сбивали с ног дубинками и щитами. Копы пинали людей, лежащих на земле. Двое полицейских прижали мужчину к капоту машины, а третий несколько раз ударил его дубинкой в живот. Полицейский замахнулся на меня своей дубинкой. Я пригнулся и побежал. Ещё один попытался схватить меня, но промахнулся. Я не стал дожидаться второй попытки. Вокруг меня бушевали локальные сражения. Сражения? Нет, это не сражения; это была бойня. Демонстранты были совершенно беспомощны. Я был беспомощен. У меня не соображала голова. Всё произошло слишком быстро. Какого чёрта? Какого чёрта? Оружие – только дайте мне оружие – всё, что угодно, автомобильную антенну, колпак от колеса, всё, чем можно нанести ответный удар. Боже, дай мне оружие! «Вы поганые свиньи!»

Это был мой голос. «Вы грязные нацисты! Грязные вонючие свиньи!» Моё лицо стало влажным. Что это, кровь или мои слёзы?

Сирены! Приближались ещё копы! Я стремглав бросился в конец улицы. Меня ударили по спине, но я продолжал бежать. Прямо передо мной на земле лежала молодая женщина, крича и пытаясь прикрыть лицо и голову, в то время как над ней нависал коп и без остановки молотил её дубинкой. Он даже не пытался арестовать её. Он просто избивал её. Я бежал. Выставив плечо вперёд, я врезался ему прямо в поясницу, заставив растянуться на земле. Затем я схватил женщину за воротник и пояс. «Вставай! – выкрикнул я. – Вставай! Беги, чёрт возьми!» У неё сильно кровоточили раны на лице и голове. Казалось, она не понимала, что происходит. Господи, я ударил копа. Нужно валить отсюда, подумал я. «Вставай!» – заорал я. Женщина не отреагировала.

Я уже собирался отпустить её, когда другой парень схватил её под левую руку. «Пошли!» – выкрикнул он. Я взял женщину за правую подмышку, и мы рванули с места, таща её за собой. К этому времени тот коп, должно быть, уже поднялся на ноги. Я всё ожидал, что его дубинка обрушится на мою голову, разобьёт череп и мои мозги разлетятся по всей столице Соединённых Штатов Америки. Это было всё равно, что пережить миномётный обстрел: ты знаешь, что он приближается, ты слышишь, как снаряды вылетают из стволов, ты знаешь, что они где-то там, наверху, медленно поднимаются по дуге к вершине своего полёта и начинают снижаться, знаешь, что они снова упадут, но не знаешь, когда и где. Всё, что ты можешь сделать, это ждать, ждать, ждать, когда твой желудок выпрыгивает наружу через рот, а кишки взывают о пощаде.

Всё это было совсем как на войне – только в этот раз у меня не было ни оружия, ни броника или шлема, ни возможности защититься, ни чьей-либо помощи. «Неужели вот так чувствуют себя вьетнамские крестьяне», – подумал я, испытывая желание блевать.

36

– Пожалуйста, Билл, не говори так, – сказала моя мама.

– Но они такие и есть! – возразил я. – Просто кучка свиней!

– Не нужно кричать на меня, – ответила она.

– Ну, тебя там не было, мам. Ты что ли не веришь мне? Говорю тебе, всё случилось именно так, как я тебе рассказал. Мы не делали ни черта противозаконного. Просто громко шумели. А эти свиньи просто напали на нас. Как банда штурмовиков СС.

– Я не говорю, что они этого не делали, – ответила мама, – но я просто не могу поверить, что ты не сделал ничего такого, что могло их спровоцировать. Послушай, как ты разговариваешь со мной. Ты говоришь так, будто напрашиваешься на драку.

Я раздражённо всплеснул руками и вышел из кухни. Как мои родители вообще могли поверить в мои слова, с грустью осознал я. Им было уже за пятьдесят, они выросли во времена Великой депрессии и достигли совершеннолетия во времена самого благородного из всех американских крестовых походов – Второй мировой войны. Если Соединённые Штаты взяли на себя обязательства по отношению к Вьетнаму, то для этого должна быть веская причина. Они даже позволили мне не пойти в колледж и записаться в морскую пехоту в семнадцать лет, и первоначально выраженное ими несогласие не имело под собой политической основы. И правда, до этого момента моей жизни мой взгляд на мир и место Америки в нём, был их взглядом, и мои ценности в такой же степени были их собственными. Они рисковали тремя сыновьями во Вьетнаме. Как они могли поверить мне сейчас? Я бы и сам не поверил, если бы последние четыре года меня не тыкали в это лицом.

Как же трудно было находиться рядом с ними в эти дни. Я любил их, и не сомневался, что они любят меня. Но любой разговор за последние несколько лет, казалось, всегда заканчивался неразрешённым спором: отец в гневе выходил из себя, мать сидела в стоическом молчании. Каким бы терпением и терпимостью я ни обладал – чего оставалось совсем мало, – казалось, в моём собственном доме они всегда пропадали. И я снова уходил, испытывая стыд и злость из-за того, что не мог найти в себе силы быть более внимательным к своим собственным родителям. Но я хотел, чтобы они поняли, а они не понимали.

– Ты останешься на ужин? – спросила мама, заходя в гостиную.

– Нет, – ответил я. – Нужно возвращаться на учёбу. Сегодня вечером у нас встреча в ДИ. Мам, разве ты не видишь, что делает эта война? Никсон вышел из-под контроля. Он совершенно одержим. Это должно быть остановлено – и остановлено сейчас.

– Ты так не говорил, когда вернулся из Вьетнама, – сказала мама. Я ощутил, как внутри меня всё вскипает и с трудом смог удержать себя.

– Что я тогда должен был говорить? Что я мог сказать? Ну ладно, мам, ты отлично знаешь, что я был не в себе – и ты знала это тогда, – да и наплевать, что я тогда говорил.

Тремя годами ранее, когда я вызвался вернуться во Вьетнам весной 1968 года, меньше чем через