Философия моря - Гунтер Шольц

Мишле, ему приписывается даже некий личностный характер: море действует и страдает, стремится к автономии и оказывается лишенным власти. Бродель пишет об этом так: «Каждое море стремится жить собственной жизнью, организовать движение своих парусных судов в замкнутой и обособленной системе» [50]. Часто имеется в виду физическое море, море в узком смысле, но в большинстве случаев речь идет о чем-то гораздо большем, о его контексте: о его климате, его небе, его атмосфере, но и о жизненном пространстве людей, о «морской системе», которая не имеет четких границ, простирается далеко за пределы берегов моря и которую следует представлять себе как «силовое поле» или «источник света», свет которого становится слабее по направлению наружу. Бродель подробно рассматривает особенности климатических условий и растительности Средиземноморья. Именно климат придает единство пространству, притом что физически Средиземное море разделено на два бассейна, каждый со своей судьбой. Море как пространство является еще и жизненным пространством, и последнее создано не только природой: «Средиземноморье (в том числе Средиземноморье в расширенном понимании) таково, каким его делают люди» [51]. Хотя природные условия актуальны всегда, Бродель создал не труд по географии, но историю о жизненном пространстве, а именно об отношениях между природным пространством и человеческой историей, отношениях, в которых пространство доминирует очень редко.

Хорошо, но ведь кто-то спросит: какое отношение это произведение имеет к области философии, к философии истории? Одна из нестандартных идей Броделя заключается в том, что «историческое повествование» является не «объективным методом», как полагали многие историки, но представляет собой скорее «философию истории» [52]. Обоснование этой мысли он формулирует очень кратко: каждая форма написания истории подразумевает определенную перспективу, которую методологически обнаружить невозможно. Его собственная работа основывалась на потребности в «панорамном взгляде», стремлении «видеть вещи на расстоянии». Без такой перспективы в его время – то есть в 1946 году – не могло быть никакого «гуманизма». Это требует некоторого пояснения в контексте его работы. Философы истории всегда шли на риск и формулировали целостный взгляд на вещи, и Бродель делает то же самое. Располагая огромным объемом информации, он приводит всё то, что историки обычно оставляют за скобками: способ данности природы, заданное им обращение с природой, возникающие и утрачиваемые возможности человеческой деятельности. Его исследование – как следует из названия – посвящено только Средиземному морю (в пространственном отношении) и периоду правления испанского короля Филиппа II, то есть второй половине XVI века (во временном отношении). Но он рассматривает пространство и эпоху в столь широких взаимосвязях, что его труд предлагает гораздо больше, чем можно предположить из названия. Во временном плане Бродель возвращает читателя и в прошлое, к началу заселения территории, и провожает вплоть до XX века; в пространственном плане – знакомит со Средиземным морем в его положении по отношению к остальному миру и с его далеко идущим влиянием. Тем самым этот труд – подобно философии истории – служит лучшему пониманию настоящего: Средиземное море и его культура формировали всю историю вплоть до начала Нового времени, и пусть его влияние позже уменьшалось, оно никогда полностью не исчезало со сцены мировой истории.

Философия истории мыслила масштабно и пыталась обобщить значение отдельных эпох. Бродель развил этот способ мышления еще дальше, но совершенно новым способом. Он выделил три уровня человеческой истории, каждый из которых характеризуется различными формами движения и времени. На самом глубоком уровне полностью господствует море, и поэтому он почти неподвижен; на втором, среднем уровне происходят социальные изменения, которые протекают очень медленно; только третий, самый верхний уровень, событийная история, полон волнений и быстрых перемен; на этом уровне мы обнаруживаем драматические изменения, революции и войны. Таким образом, сама история напоминает море, на глубоком дне которого может царить спокойствие, в то время как на поверхности бури вздымают высокие волны, а между ними проходят вполне равномерные течения. Изображение Средиземного моря, таким образом, основано на общей теории истории, которая совершенно обоснованно различает медленные и быстрые изменения. Сюда же относится и учение о человеке. Все мы имеем внутри себя эти три слоя, наша жизнь пронизана ими. Мы не только сохраняем некоторые черты поведения наших предков, но и перенимаем в той или иной мере новые привычки, вплоть до использования новейших технических устройств.

Какое отношение это имеет к «гуманности», то есть к тому, от чего автор и в 1946 году, после освобождения из немецкого плена, не хотел отказываться? Бродель ясно дает понять, что мы являемся существами ограниченными, зависящими от природных условий и втянутыми в медленный ход событий, а значит, наши попытки взять всё под контроль, овладеть всем имеют предел. Здесь он соглашается с большинством философов, говоривших об «историчности» человека, и дополняет это природой, предельно конкретной природой, которая всегда способствует формированию конкретной культуры. Обширные знания, зафиксированные с точностью до мельчайших деталей, служат не только тому, чтобы довести историческую науку до совершенства, но и тому, чтобы история Средиземноморского региона по Броделю в конечном итоге служила самопознанию. Точно так же и Гердер, и Гегель видели в этом наиболее важную задачу философии истории.

Когда эти два философа обосновали значение Средиземного моря для Европы и всемирной истории, новой исторической наукой это обоснование было подтверждено как истинное. В связи с объединением Европы вновь встал вопрос о том, что для Европы типично, что составляет ее идентичность. Французский историк Мишель Молла дю Журден в своей заслуживающей внимания книге «Европа и море» приходит к выводу о том, что «Европа во многом обязана своим политическим обликом созидательной силе моря» [53]. Сведущий в этом вопросе автор сожалеет о том, что европейская политика в целом уделяет слишком мало внимания морю, важность которого в свете торговли и многих разногласий очевидна, и добавляет: «История и настоящее подтверждают, что море является частью европейской идентичности» [54]. В духе Гердера и Гегеля завершает свой всеобъемлющий труд о Средиземном море Давид Абулафия:

Итак, Средиземноморье стало регионом, в котором происходило наиболее интенсивное во всём мире взаимодействие между различными обществами. И в истории человеческой цивилизации Средиземное море сыграло более значительную роль, чем любое другое море [55].

Тем не менее разницу между этими историческими изложениями и более ранней философией истории нельзя не заметить. Последняя осмеливалась приписывать истории в целом такие руководящие идеи, как свобода и гуманность, открыто отстаивая их в качестве идей разума. Сегодня исторической науке такое очевидным образом запрещают как ситуация в мире, так и ее претензия на научность.

Однако есть еще кое-что, что историки вряд ли смогут сегодня игнорировать. Средиземное море, всегда