Философия моря - Гунтер Шольц

остается тождественной самой себе. «Широта, единство и однородность» – сущность моря, и поскольку оно – самое обширное из всего, что есть на Земле, оно является «подобием бесконечности», бесконечности пространственного представления. Таким образом, море находится в напряжении относительно суши, своего контрполюса:

Море противонаправлено суше. Оно – единство в трансформации, бесконечность, даль. Суша – это разнообразие в устойчивости, конечность, близость. Вся сущность моря – это пространство. На суше в недрах явлений царит время. У моря есть только одно время. На суше есть времена года [34].

Всё это звучит несколько глубокомысленнее, чем есть на самом деле, стоит сравнить хотя бы тропические леса с Северным Ледовитым океаном. Уже Карл Риттер говорил, что самая большая полярность земного шара – это противоречие между «северо-восточным материковым полушарием и юго-западным водным полушарием», между «миром суши» и «миром воды» [35]. Бекманн развил эту идею полярности. Полярность пронизывает всю природу; противопоставление суши и моря – лишь один из примеров, пусть и самый важный для человеческого мира. Подобно тому, как все полюса ищут и находят свой баланс напряжения, суша и море соединяются на побережьях. Высокие культуры были сформированы только в прибрежных районах.

Чтобы иметь возможность описать «культурное царство моря» в этом поле напряжения, автор выделяет четыре стимула, с помощью которых море бросает людям вызов, побуждая их к развитию базовых форм культуры. 1. Море позволяет ловить рыбу, оно служит «источником пищи» – это «экономика» жителей побережья. 2. Море предлагает себя в качестве «пути», и таким образом возникает «торговля». 3. Море может использоваться и как «средство власти», даже если эта власть скрыта за другими целями, и поэтому оно является частью «политики». 4. Море становится для человека его собственным «переживанием», и это источник определенных форм «искусства», «знания» и «религии» [36]. Эти четыре области представляют собой последовательность, но, по Бекманну, четко друг от друга они не отделены. Разграничение аспектов полезно, оно показывает в том числе и изменение ситуации за прошедшее время, когда море превратилось еще и в сырьевой ресурс.

Философские теории прогресса, как правило, концентрируют внимание на исторических переходах к той или иной цели развития. Этнология, напротив, стремится сосредоточиться скорее на том, что оказывается забытым или даже утраченным вследствие развития цивилизации, – на так называемых первобытных культурах. Бекманн рассматривает в общей сложности три больших региона, но основную часть своей книги посвящает островному царству южной части Тихого океана, поскольку «культура тихоокеанских островов» являет наиболее сильный контраст по отношению к культуре материка. Рассматривая судостроение и домостроение, искусство и, прежде всего, мифологию этого островного мира, он смог наглядно показать, что выражение «культурное царство моря» имеет смысл. В книге приведен обзор еще двух типов культуры: «культуры прибрежных районов средней полосы» и «культуры рек Атлантики», – так что здесь, как и у Каппа, просматривается гегелевская трехуровневая схема. Новая этнология, как и прежняя философия истории, стремится дать ориентиры в поле всемирной истории и попадает в ту же колею.

В отличие от классической философии истории, современная Европа предстает уже не как источник всемирного распространения свободы, как это было в работе Каппа, но как регион, деформированный прогрессирующим культурным упадком. Абстрактный рационализм и интеллектуализм взяли верх и свели море к простому объекту, которым овладевают в политических или коммерческих целях, дух торговли стал доминирующим. Служа лишь экономическим интересам, море теперь содействует «вырождению» Европы. «И создающее культуру море стало проклятием» [37]. На фоне культуры полинезийских островов эта духовная нищета современной Европы должна стать особенно очевидной. Если философия истории с оптимизмом смотрела в будущее, то этнология интересуется древними первобытными культурами во многом с целью заставить современную цивилизацию осознать свои недостатки.

Хотя автор и хвалит образ мысли Шпенглера, и сетует вместе с ним на бездушную, техническую современность, в его книге содержится фундаментальная критика в отношении этого философа. Теперь море и суша стали настоящими героями истории в ином, нежели у Шпенглера, смысле, а пространства культуры образуют великую всемирно-историческую взаимосвязь. Поэтому древняя культура Средиземноморья не отделяется от позднейшей Европы, а о Средиземном море говорится следующее: «Сильнейшее, богатейшее и глубочайшее из того, чем мы обладаем сегодня в качестве веры и знания, возникло в этой великой области соприкосновения земли и моря» [38]. Политический совет Бекманна в конце его книги также полностью отличен от шпенглеровского: продолжают существовать лишь три жизнеспособных планетарных пространства культуры, а именно Америка, Китай и Россия. Если Германия хочет обеспечить свое существование, ей следует вступить в союз с великой Россией. Если только она этого хочет – так звучит финальный аккорд, – в этом случае ей не стоит иметь ничего общего с погибающим Западом. Поразительно, что в этой политической ориентации на службе у национального самоутверждения «культурное царство моря» и те силы моря и земли, которым посвящена вся книга, не играют практически никакой роли.

Уже один этот результат смог побудить специалиста по государственному праву Карла Шмитта более детально изложить значение моря для политической ситуации своего времени. Его «всемирно-историческое размышление», опубликованное в 1942 году под названием «Суша и море», начинается с центрального тезиса, проясняющего его точку зрения. Речь идет о борьбе стран за превосходство: «Всемирная история – это история борьбы морских держав против держав сухопутных и борьбы сухопутных держав против держав морских» [39]. О «старой борьбе за первенство между морем и сушей» говорил и Шпенглер в одной из своих лекций [40], и, как и Шпенглер, Шмитт восхищается победоносными исследователями и завоевателями. Однако, несмотря на некоторые примеры, первый базовый тезис Шмитта фактически не подтверждается, поскольку вскоре мы узнаем, что друг с другом воевали именно морские державы и что победа английского флота над испанской Армадой в 1588 году даже положила начало новой эпохе. Эссе Шмитта является скорее краткой историей растущего и меняющегося господства народов над морем, историей захватов и завоеваний. Поэтому в нем можно обнаружить интересные отсылки к кораблестроению, ведению морского боя и формам пиратства.

Все философии истории фокусировались на переломных эпохах, чтобы показать разнообразие исторического процесса и объяснить его в понятиях. Точно так же и Шмитт полагал, что ему удалось обнаружить в новой истории два эпохальных события, определивших ее дальнейшее развитие. Первое – это стихийный поворот к морю, произошедший в начале Нового времени, в XVI и XVII веках, вместе с охотой на китов, открытием морского пути в Индию и Новый Свет. В этот поворот вмешивается, как он утверждает, новое противостояние католицизма и протестантизма, вследствие чего Испания и Португалия с одной стороны и Голландия и Англия с другой –