Философия моря - Гунтер Шольц

Изучая сегодня эти философские теории всемирной истории, колеблешься между восхищением и скептицизмом. Несомненно значимой представляется попытка осмыслить тесную взаимосвязь истории человечества и природы. И современная география не может не принимать во внимание цивилизационный процесс, и историческая наука в самых разных формах тематизирует значение природных условий и особенно моря для человеческого мира [27]. Но едва ли кто-то сегодня способен разделить убеждение в том, что прогресс человечества направлен к нравственности и свободе. Сейчас мы увидим, как изменился взгляд на природу и историю после того, как этот исторический оптимизм оказался подвергнут сомнению и критике.

Конец истории прогресса

В первой трети XX века, под впечатлением от Первой мировой войны, всё внимание стянула на себя совершенно иная философия истории: речь идет о влиятельной работе Освальда Шпенглера «Закат Европы». Здесь происходит отказ от европоцентризма, как и от веры в прогресс; Шпенглер даже отрицает какое-либо великое историческое взаимодействие: никакое взаимовлияние не связывало, по его мнению, различные культуры. Его знаменитая работа – «морфология мировой истории», как сказано в подзаголовке, описание образов восьми высоких культур, выделяемых Шпенглером. Подобно растениям, они вырастают одна за другой, расцветают и, как все без исключения организмы, снова погибают. Несмотря на то, что эта точка зрения абсолютно не является идеалистической и показывает историю человечества как естественный процесс, природные условия, суша и море, как ни странно, не играют в ней практически никакой роли. Пусть Шпенглер и утверждает, как Гердер и Гегель, что море всегда связывало ранние культуры и народы, пусть он полагает, что античная культура располагалась «по берегам архипелага и облегала море, как собственный центр тяжести» [28], однако у него из этих утверждений и полаганий не вытекает никаких следствий. Причина в том, что для Шпенглера тем, что определяет историю человечества, является не внешняя природа, а «судьба» и, при ближайшем рассмотрении, так называемая душа [Seelentum] народов. Она была и остается настолько разной, что культура классической Античности не имела влияния на последующую Европу.

Шпенглер доверял своей интуиции больше, чем исторической науке, и, вдохновленный Ницше, пришел к убеждению о том, что античная культура вокруг Средиземноморского бассейна была «аполлонической», статичной, привязанной к собственному родному горизонту; люди Античности не знали жажды странствий, а купцы не осмеливались покидать Средиземного моря. С другой стороны, северные народы, впоследствии определившие облик Европы, были «фаустианскими», полными жажды завоеваний и открытий. Они были «стремящимися к господству людьми» [Herrenmenschen], которые освободились от связи с землей и подчинили себе крестьян, они же были подлинно «морскими народами», развивавшими мореплавание с незапамятных времен:

Цель морских путешествий тогда была той же, что и всегда: самоотверженное странствие, блуждание по «сырым тропам беспокойного моря» в поисках более красивой и богатой жизни без рабского труда, выбор родины, которая для крестьянина оставалась унаследованным без какого-либо выбора клочком земли и здесь впервые стала предметом поиска и обнаружения, определяемым свободным движением и вольным, более широким горизонтом жизни. В конечном счете корабль, море становятся родиной. Здесь из первобытных состояний человеческой души заявляет о себе факт того, что человек по природе был бродячим хищником, пока не запутался в собственной культуре, где каждая новая форма выражения жизни становилась новыми оковами. Мировая история творилась пребывающими в движении племенами, не оседлыми крестьянами, вопреки им. Открытая равнина и открытое море породили создателей народов и государств, великих деятелей. Крестьянство претерпевает историю, движущуюся мимо него, всадник и моряк творят ее и тратят себя в ней. Трагедия человеческой истории разыгрывается существами свободного пространства, вырвавшимися из рабства плодородной земли [29].

Как и у Гегеля, море служит свободе, но понимается оно у Шпенглера совершенно иначе. Теперь восхваляются «стремящиеся к господству люди» [Herrenmenschen], подчинившие себе остальных. В истории речь больше идет не о свободе всех, но о свободе некоторых, речь идет об их власти. Неудивительно, что у Шпенглера больше нет четкого различия между морской торговлей и морским разбоем: «Слабыми повелевают, с сильным надо договариваться» [30].

Шпенглер писал свою работу для Запада, для последней высокой культуры, для «фаустианского» типа человека Севера, который теряет свою сущность в современном государстве, прежде всего в человеческих массах больших городов, так что его культура теперь также переходит в стадию застывания, в цивилизацию, тем самым «великая история» достигает своего конца. «Это – спектакль, бесцельный и возвышенный, как кружение звезд, вращение Земли, чередование суши и морей, льдов и девственных лесов на суше. Можно им восхищаться или, напротив, оплакивать – однако он разыгрывается перед нами» [31].

Эта влиятельная универсальная история, вызывавшая беспокойство и среди таких философов, как Мартин Хайдеггер, рисует совершенно иную картину природы и истории, нежели классическая философия истории. Море, по Шпенглеру, не формировало античную цивилизацию, а последняя не оказывала влияния на Европу, которая возникла на севере только около 900 года. Предметом истории являются не гуманность и свобода, но развитие силы действия и «души» [Seelentum] народов. Возможно, кто-то и сегодня согласится с тем, что современные горожане переносят свою родину – город – в горы и к морю (можно вспомнить о гостиничных сетях на побережьях), что история человечества в целом бессмысленна. Однако у каждого, вероятно, возникнут сомнения в отношении того, что Шпенглер полностью отделяет античную культуру от Европы и не признает никакого значения за Средиземным морем для Европы. Первый тезис опровергается почти любым занятием философией, второй тезис вскоре тоже был подвергнут критике, и именно поклонниками Шпенглера.

Соответствующая корректура была предпринята и в другом описании форм культуры, в этнологии, или – как она тогда называлась – народоведении. Лео Фробениус, основатель этнографической «морфологии культуры», в своей книге «О культурном царстве суши» 1923 года объявил, что современная техника, всемирная торговля и транспорт «разрушили западную мировую историю» и теперь необходима новая ориентация. Она должна формироваться на основе географических условий культуры, различия между сушей и морем [32]. В 1924 году Курт фон Бекманн продолжил это рассуждение и опубликовал труд «О культурном царстве моря» [33]. Суша и море в такой перспективе – это противоположности, «полюса», порождающие различные формы культуры. Он предпринимает попытку объяснить всю человеческую культуру с помощью противопоставления суши и моря.

Не всё, что мы читаем о море в этой этнологии, является новым. Бекманн характеризует море как чрезвычайно изменчивую стихию, полную контрастов, которая тем не менее везде