Философия моря - Гунтер Шольц

образуют «стихийные силы и противоположности» всемирной истории. Протестантская Англия одержала в этой борьбе победу, завоевала для себя океан и со своего острова основала целую мировую империю. «Британский захват моря» соответствовал прежним «захватам земель», стоящим, согласно Шмитту, у истоков всех исторических эпох, он определил линию «первого планетарного пространственного порядка, сущность которого – в отделении суши от моря». В этом упорядочении пространства Нового времени доминировала Англия: «Твердая суша отныне принадлежала дюжине суверенных государств, а море – всем или никому, или в действительности в конечном счете только одному из них— Англии» [41].

Второй поворот произошел в XVIII веке: в ходе индустриализации Англия стала еще и крупнейшей машинно-промышленной силой. Однако, по мнению Шмитта, этот процесс в конечном итоге подорвал позиции Англии в качестве доминирующей морской державы и положил начало новой эпохе:

Машина поменяла отношение человека к морю. Дерзкий тип людей, прежде воплощавший величие морской державы, утратил былое значение. <…> Промышленная революция превратила рожденных морской стихией детей моря в создающий и обслуживающий машины персонал [42].

Современные технологии всё больше расширяют власть человека над природой; даже на пароходе человек ведет себя по отношению к морю иначе, чем на парусном судне; самолет покорил третье измерение – воздух; современные средства связи также облегчают контроль над морем. Благодаря этим новым средствам власти и новому оружию мореплавание утрачивает свое великое значение, жесткое противопоставление земли и моря исчезает. Поэтому Англия, с точки зрения Шмитта, пик своей мощи оставила далеко позади. Бекманн формулировал это подобным образом уже в 1924 году, а Шпенглер еще и не признавал за современными военными кораблями их огромного значения.

У Каппа звучит мысль о том, что человеческий дух около 1500 года преодолел прежние «пространственные барьеры». Шмитт разворачивает эту мысль в тезис о двух «революциях пространства». Они образуют духовное основание тех самых политико-экономических поворотов: первая из этих революций пространства произошла в XVI и XVII веках, ведь после Джордано Бруно и Ньютона люди впервые смогли представить себе пустое пространство. Однако это объяснение не совсем убедительно, поскольку Демокрит и Эпикур уже предполагали наличие пустого пространства. И ни старые, ни более новые теории пустого пространства, по всей видимости, не повлияли на образ жизни людей. Гораздо более правдоподобно, что благодаря кругосветным путешествиям пришло осознание шарообразной формы и размеров нашей Земли. Вторую революцию пространства Шмитт обнаруживает в своей современности: «Для нас пространство стало силовым полем человеческой энергии и деятельности. Только сегодня стала возможной мысль, которая была невозможной во все иные эпохи и которую один современный немецкий философ выразил так: „Не мир находится в пространстве, а пространство – в мире“» [43]. И это второе утверждение Шмитта вызывает у нас сомнение. Поскольку Ньютон занимался физическим пространством, а Хайдеггер – пространством, в котором мы проживаем нашу повседневную жизнь, постольку их концепции пространства нельзя противопоставлять в качестве доказательств эпохальных поворотов. Изящно написанное эссе Шмитта принадлежит пытливому духу, склонному, однако, слишком быстро доверять своим политически мотивированным прозрениям. Можно предположить, что ключ к всемирной истории в виде борьбы между морскими и сухопутными державами его заставила увидеть война между Германией и Англией.

То, что эксперт по государственному праву Шмитт пишет о европейском международном праве, не соответствует действительности. Поскольку не только некоторые монахи XVI века выражали протест против колонизации и защищали права индейцев [44], но и известные представители новоевропейского естественного права, такие как Гроций и Пуфендорф, а также Кант и Гердер, резко критиковали колониальную политику европейских государств, как это уже было показано [45]. Весьма озадачивает «Послесловие» Шмитта от 1981 года: по его словам, в своей книге он стремился развить высказывание Гегеля о том, что море стимулирует развитие промышленности [46]. Гегель полагал, что благодаря промышленности мореплавание впервые получило реальное развитие, Шмитт же утверждает обратное: индустриализация и механизация были губительны для английского флота и привели к концу великого поворота к морю. В целом эти две точки зрения трудно примирить. Теория Гегеля говорила о всемирной экспансии буржуазного общества; Шмитт же пишет о подъеме и упадке могущества Британского Содружества наций. Вероятно, справедливой является интерпретация, согласно которой эта брошюра Шмитта, написанная в 1942 году, то есть в разгар Второй мировой войны, была инспирирована ожиданием скорой смены порядка, в котором еще доминировала британская военно-морская мощь, на новый «немецкий порядок пространства» [47].

Очевидно, что Шпенглер, Бекманн и Шмитт в своих взглядах на историю отказались от идеи общего прогресса к гуманности и свободе и выбрали совершенно иные руководящие принципы для отбора материала и его интерпретации. У Бекманна это морские и земные силы, у Шпенглера и Шмитта – стремление к самосохранению и завоеванию власти. Именно поэтому эти авторы более не знают цели развития для всего человечества; они хотят быть полезными в лучшем случае своей собственной нации. Тому, кто считает такой подход более правильным и близким к реальности, чем прежняя философия истории, следует заняться философией Канта. Поскольку мы действуем так, как мыслим, Кант выдвигает требование, чтобы мы, несмотря на все невзгоды и трудности, верили в возможность прогресса на пути к всеобщему миру. Только это приведет к ответственному действию [48]. Как бы ни отличались эти старые и новые мысли об истории человечества, они соответствуют потребности сосредоточиться на человеческом мире в целом или, по крайней мере, на больших взаимосвязях; каждая из них отражает роль, которую море сыграло на сцене всемирной истории.

Философия истории никогда не стремилась заменить собой исследования историков и вытеснить историографию, лишь дополнить ее или дать ей ориентиры. Однако профессиональные историки время от времени разрабатывали философские идеи для своих работ: это касается и моря. Следует выделить объемную работу Фернана Броделя о Средиземном море, впервые опубликованную в 1947 году. Автор принадлежит к научной школе, которая с 1920-х годов учит иначе и по-новому видеть человеческий мир. Эта школа сосредоточена не столько на действиях крупных государств и политических решениях, сколько на социокультурной основе этих событий, не на сенсационном и выдающемся, а на обычном, само собой разумеющемся, незаметном, на том, что обычно ускользает от сознания. В центре внимания Броделя было море.

Необычно уже то, что историк начинает свой научный труд с личного признания. Бродель говорит: «Я всегда страстно любил Средиземное море, подобно многим другим выходцам с Севера» [49]. Но совсем удивительно, что отмечает и сам автор, когда в центре крупного исторического исследования оказывается «водная поверхность». Ведь у Броделя, как и у Бекманна, море является подлинным героем повествования, актором истории, и, как и у Жюля