Ириниец - Антон Лупандин

Я чувствовал, как моё тело рассыпается. Как артефакт, выполнивший свою последнюю волю, гаснет. Но я видел и другое. Видел, как чудовищная тварь начала схлопываться внутрь себя, втягивая в коллапс и Кокон. Как пространство сдвига пошло трещинами. Как Ольга, внезапно вырвавшаяся из-под контроля Смотрителя, кричала что-то, её лицо исказилось ужасом и раскаянием, и она бросилась ко мне, но её остановила и поглотила нарастающая волна энергетического хаоса.

Видел, как Волкова, истекая кровью, тащила за собой последнего выжившего «Призрака» к единственному выходу из пещеры.

Видел, как вдалеке, в разрыве реальности, мелькнула фигура Смотрителя, и в его жёлтых глазах впервые было не любопытство, а ярость и… страх.

Потом мир взорвался светом. Или тьмой. Я перестал чувствовать разницу.

Последней мыслью Глеба Кронова, бывшего наследника, изгоя, носителя, орудия и, наконец, человека, принявшего свою судьбу, было странное спокойствие. Он не спас мир. Возможно, он только отсрочил неизбежное. Но он сделал это по своему выбору. Он не был ключом. Он был молотом, разбившим замок.

Внезапно, оставшуюся после смерти Глеба частицу чистого разума подхватил радужный жгутик и потащил вверх, к звёздам…

Эпилог. Отсрочка

На объекте «Дельта-Три» доктор Аркадий Вальц смотрел на хаос экранов. Шестой сдвиг, «Глотка», схлопнулся. Датчики зафиксировали колоссальный эфирный выброс, а затем — тишину. Никакого резонанса с другими фрагментами «Предела» не последовало. Цепная реакция была остановлена.

Но какой ценой…

Ни Глеба Кронова, ни Ольги Лозовой, ни кто-либо из группы «Кузнец» на связь не вышли. Сигналы «Призраков» пропали. Выжила только капитан Волкова, подобранная на краю зоны коллапса дозорным нарядом. Она была тяжело ранена, но жива. От неё Император и узнал о произошедшем.

Всеволод Третий стоял в своём кабинете перед глобусом. Светящаяся точка в районе Болхова погасла. Но другие — множество других — всё ещё пульсировали. Угроза не исчезла. Она была ранена, отброшена, лишилась важной фигуры на доске и своего главного «ключа». Но «Те, Кто Ждут» были терпеливы. У них были другие агенты, другие фрагменты, другие сдвиги.

Война не закончилась. Она только что перешла в новую, более тёмную и скрытую фазу. Но у Империи теперь было время. И знание. И память о человеке, который, будучи игрушкой в чужих руках, сумел переломить игру и нанести врагу сокрушительный ответный удар.

Император дотронулся до стеклянной поверхности глобуса там, где не было больше светящейся точки.

— Покойся с миром, Глеб Кронов, покойся с миром, — тихо произнёс он. — Твой долг выплачен. Для нас же всё только начинается.

А в глубине космоса, за пределами всех сдвигов и реальностей, что-то древнее и голодное вновь закрыло мириады своих глаз и погрузилось в томительное ожидание. Но теперь в его бесконечном терпении появилась первая трещинка — трещинка досады. Имя этой досаде было — Человек, который сказал «нет».

Эпилог. Рождение

Тишина. Густая, вязкая, насыщенная. Не та тишина, что есть отсутствие звука, а та, что является своей собственной сущностью. Тёплой, солёной, обволакивающей. Мир — это темнота и давление, ритмичный стук, далёкий гул, похожий на прибой. Лёгкие, плотные и сплющенные, как нераспустившиеся бутоны, наполнены не воздухом, а особой, первозданной влагой. Они — часть океана, который вот-вот должен отступить.

И внезапно… Сжатие. Стенки мира неумолимо сближаются, выталкивая в узкий туннель. Давление становится вселенским. Грудная клетка, гибкая и податливая, сжимается, и та самая влага из лёгких по капле выдавливается через крошечные бронхиолы, очищая проходы, готовя трахею к великому событию.

Резкость. Холод. Незнакомое прикосновение, которого не знала кожа. И свет, проникающий сквозь веки. Оглушительный, режущий, заменяющий тьму. Рефлекс, древний как сама жизнь, заставляет крошечное тело вздрогнуть. Диафрагма, эта куполообразная мышца, до сих пор лишь слегка покачивавшаяся в такт материнской крови, внезапно совершает мощное, судорожное движение вниз. Межрёберные мышцы напрягаются. Грудная клетка расширяется, создавая внутри пустоту, вакуум, мольбу.

И воздух, этот невидимый, прохладный, чужеродный океан, устремляется внутрь.

Он врывается струёй через нос и рот, обжигая слизистые своей новизной. Он мчится по гортани, заставляя вибрировать голосовые связки, и рождается первый звук. Не крик даже, а хриплый, влажный вздох-стон. Воздух устремляется вниз по трахее, раздувая её, как парус попутным ветром. Он врывается в главные бронхи, и они, как две реки, несут его поток дальше.

И вот он достигает конечных владений — миллионов крошечных мешочков, альвеол, до сих пор спавших, склеенных, похожих на смятые, мокрые лепестки. Давление воздуха изнутри начинает свою титаническую работу. Одна за другой, с тихим, незримым усилием, они расправляются. Это нежный хруст, похожий на звук раскрывающегося папоротника, на шелест шёлка. Внутренние стенки альвеол, покрытые тончайшей плёнкой сурфактанта — вещества, что не даёт им схлопнуться обратно, — влажно блестят, впервые встречая не жидкость, а газ.

Кислород, молекула за молекулой, просачивается через тончайшие, в одну клетку, стенки альвеол в капилляры — синие, тёмные, наполненные венозной кровью. Встреча. Молекула кислорода находит молекулу гемоглобина в красном кровяном тельце и вступает с ней в немую сделку. Синева крови начинает таять, уступая место алой, вишнёвой, а затем и ярко-красной ауре. В тот же миг, как щедрая плата, углекислый газ, принесённый сюда кровью, совершает обратный путь — из капилляра в альвеолу.

Диафрагма расслабляется, поднимается. Грудная клетка опадает. И воздух, уже отработанный, наполненный первым углекислым газом этой новой жизни, с силой выталкивается наружу. Он проходит через голосовые связки, и рождается первый полновесный крик — чистый, яростный, триумфальный. Звук расправленных лёгких. Звук разорвавшейся пуповины между двумя мирами.

И вот оно — чудо, повторяющееся миллиарды раз. Ребёнок дышит. Неравномерно, глубоко, с присвистом на вдохе и кряхтением на выдохе. Его грудная клетка вздымается и опускается в собственном, новом ритме. Воздух больше не враг, а сама жизнь. Каждый вдох теперь будет расправлять эти нежные альвеолы всё полнее, укреплять диафрагму, наполнять каждую клеточку тела светлым огнём кислорода.

Это был не просто первый вдох. Это было второе рождение — рождение в мире воздуха, света и звука. И в основе его лежал тихий, влажный хруст миллиона лепестков, впервые раскрывшихся навстречу небу.

А ещё это моя новая, вторая жизнь, которую, я надеюсь, проживу совершенно по другому.

Я тот, кто проиграл… Я тот, кто пожертвовал… Я тот, кто попытался остановить… Я… Сделал свой первый вздох в новой жизни.