Побег из Собибора - Ричард Рашке

У Политрука это был хороший день. Шломо наточил ножи, которые Фельдгендлер принёс ему из кладовки. Их были сотни, от обычных перочинных до старинных голландских кинжалов. Шломо также наточил дюжину топоров. Каждый вечер бригада лесорубов оставляла один комплект топоров для заточки, а утром брала тот, что оставила за день до этого. Шломо сумел спрятать дюжину лишних заточенных топоров. И наконец, все нацисты, включая Френцеля, посетили мастерские для снятия размеров или примерки. Теперь Политрук знал, что его запасной план имел хорошие шансы на успех, по крайней мере в этой части.　

Но были в этот день и неприятности. Тридцать евреев, работавших в Северном лагере, получили по двадцать пять. Среди них был Гриша, молодой горячий парень из русских военнопленных. Его поймали, когда он присел на минуту отдохнуть. Печерский беспокоился о нём, потому что не знал, как долго ещё сможет удерживать этого нетерпеливого юношу от необдуманных поступков.　

И как раз в тот момент, когда он опять подумал о нём, в барак вбежал взволнованный и испуганный Калимали.　

«Восемь человек намерены устроить побег. Они сейчас звали меня с собой. Ты должен что-то предпринять. И как можно скорее».　

«Кто собирается бежать?»　

«Уговаривает всех Гриша. Он сейчас в женском бараке».　

Печерский вошёл к женщинам, как всегда очень спокойный. Сегодня здесь было необычно много людей. Саша увидел Люку, разговаривавшую с двумя голландскими еврейками. «Выйдем на улицу», — предложил он ей. «Что нового?» — набросились на него женщины. Они чувствовали, что некоторые мужчины очень взволнованы. «Что происходит?» Саша пожал плечами. «Я знаю столько же сколько и вы». Когда они пробирались к дверям, проходя мимо Гриши, Печерский шепнул ему: «Люка хочет поговорить с тобой».　

Саша и Люка только успели сесть у входа на скамейку, как к ним подошёл Гриша. «Что ты хочешь, — спросил он её по-русски. Люка не поняла вопроса.　

«Не она, — обрезал его Саша. — Я». Он взял Гришу за руку и отвёл его в сторону. «Калимали сказал, что ты собираешься сегодня ночью бежать».　

«Присоединяйся», — предложил Гриша.　

«Какой у тебя план?»　

«Очень простой. В районе уборной нет света. Мы обрежем проволоку на заборе за уборной. Подползём к охранникам и убьём их».　

«Очень просто. Но ты забыл об одном. Поле за забором заминировано. Противотанковые мины. И что, если вы наткнётесь на одну из них? Что будет с остальными? Немцы убьют нас всех».　

«Кто в этом виноват? — с горечью спросил Гриша. — У них была возможность бежать вчера, месяц, год назад. Они всё ждут».　

«Ты предлагал другим свой план?».　

«Я здесь не так давно. Почему они не пытались бежать раньше?».　

«Слушай меня, Гриша!». Печерский заговорил строгим приказным голосом. Он знал, что этот горячий русский парень подчинится только тому, кто проявит перед ним твёрдость и решительность, а не будет просто уговаривать его повременить. «Забудь свою затею. Здесь есть те, кто работает над другим планом, гораздо лучшим, чем твой. Не мешай им!»　

«Кто? Кто работает?» На его лице появилась дерзкая ухмылка. «Может быть ты?»　

«Может быть».　

«Где? Здесь, рядом с ней на скамейке?»　

Печерский пропустил оскорбление. «Угомонись. Я хочу, чтобы ты был в моей группе. Ты нам нужен, Гриша. Ты сильный. Я тебе доверяю. Ты будешь одним из моих помощников. Я дам тебе важное задание, когда придёт время. Это всё, что я пока могу сказать».　

«Нет, мы не будем ждать. Мы уходим сегодня».　

«Хорошо, — спокойно сказал Печерский. — Я не буду тебя отговаривать. Ты опередил нас. Наш план будет готов через несколько дней. Но твои действия разрушат его. Немцы сразу же примут меры. И ты готов наплевать на всех, потому что ты и твои друзья думаете, что убив пару охранников, вы сможете пересечь минное поле? Ты знаешь, где мины? А я знаю. И я должен предупредить тебя, Гриша. Я буду следить за тобой. И если будет нужно, я…»　

«Убьёшь меня?»　

«Да».　

«Тогда мне нечего больше сказать».　

Гриша повернулся и ушёл в женский барак. Саша вызвал Соломона и Калимали. «Установите наблюдение за уборной. Не выпускайте Гришу из поля зрения и следите за каждым его шагом. Если он решит сегодня бежать, убейте его. Без колебаний. Только его. Остальные не будут ничего делать, если увидят, что он мёртв».　

Печерский сел на скамейку рядом с Люкой.　

«Саша, о чем ты разговаривал с этим молодым русским?»　

«Ничего особенного».　

«Ты врёшь. Вы спорили. Я видела это. И я вижу сейчас по твоим глазам, что ты врёшь. И о чём все эти разговоры, когда ты сидишь рядом со мной здесь во дворе или в бараке? Ты думаешь, я не понимаю? Ты меня используешь, да, Саша?»　

«Будем считать, что ты права». Он не мог смотреть ей в лицо. Ему хотелось рассказать ей о подготовке побега, обнадёжить её и подготовить к нему. Но он не имел права разглашать тайну. Кроме того, чем больше она бы знала, тем труднее было бы ей вести себя с ним естественно, так как сейчас, когда она ничего не понимала. Это было частью прикрытия, и ему было неловко перед ней. «Разве ты не говорила мне, что хотела бы видеть всех нацистов разорванными на мелкие куски?», — спросил он.　

«Я говорила, Саша. Но я боюсь. Что, если нас постигнет неудача? Нас всех отправят в лагерь III. Я хочу, чтобы мы все могли убежать. Но это невозможно. Невозможно, Саша».　

Она задрожала. Он хотел обнять её, как он обнял бы Элу, как обнял бы любимую женщину, поцеловать её и успокоить: «Не бойся. Всё будет хорошо. Мы можем это сделать. И мы сделаем. Я руковожу этим делом. И ведь ты веришь в меня?». Но он молчал.　

«Почему нас? Почему они не могут дать нам жить? Почему? Почему?» — повторяла она снова и снова.　

Он не мог ответить.　

«Ты не доверяешь мне, — сказала она. — Когда я была маленькой, мне было только восемь лет, гестапо требовало, чтобы я сказала им, где мой отец. Они страшно пытали меня. Но я не сказала. А теперь… Ты, Саша…»　

Со слезами на глазах она побежала назад в барак. Печерский ушёл к себе. Он ждал новостей о Грише и думал о тоненькой беззащитной Люке. Перед самым отбоем в барак вошёл Соломон и подсел к Саше. «Всё в порядке, — сказал он. — Гриша передумал. Они пошли спать».

10 октября, 1943 г.

Было воскресенье, день отдыха для нацистов и для евреев. Саша и Соломон