Первые христиане: какими они были «на самом деле»? - Андрей Сергеевич Десницкий

простыми, но от них никто и не ждал ответа на глобальные вопросы о мироустройстве и смысле жизни или разбора сложных этических проблем. Задачи культа были простыми: обеспечить благосклонность высших сил в обмен на ритуалы, главным образом жертвоприношения. А ответов о смысле жизни ожидали скорее от различных философских школ, которые к I в. уже давно сложились во всем многообразии; в Деян. 17:18 упомянуты беседы, которые Павел вел в Афинах со стоиками и эпикурейцами, впрочем, без особого миссионерского успеха. Но в дальней перспективе диалог христианской проповеди и греческой философии (прежде всего платонической школы) оказался крайне интересным и продуктивным. Можно сказать, что классическое никейское богословие, из которого выросли практически все современные христианские традиции, стало своего рода синтезом библейского откровения и христианских традиций с неоплатонической философией, но этот процесс уже далеко выходит за рамки нашей книги.

Далее уместно будет рассмотреть вопрос, как сами христиане относились к империи. Всем очевидно, что наиболее критично к империи относится Книга Откровения, особенно глава 17, где Рим изображен в виде вавилонской блудницы, хотя и не назван напрямую. Однако при этом война с Римом-Вавилоном перенесена в эсхатологическое будущее, и ни из чего не следует, что христиане должны вести ее здесь и сейчас.

На другом конце полюса – две книги Луки (Евангелие и Деяния). Пол Уаласкей предложил рассматривать их не только как апологию церкви перед империей, но и как апологию империи перед церковью, причем повествование идет с самого начала – с рассказа о Рождестве[240].

Здесь стоит вспомнить четвертую эклогу Вергилия, написанную в 40 г. до н. э. в связи с заключением мира между Октавианом и Антонием и завершением очередного этапа гражданской войны; эклога быстро стала классическим текстом, с ней был, скорее всего, знаком и Лука. Она описывает скорое наступление Золотого века, связанное с рождением некоего мальчика (комментаторы Вергилия до сих пор спорят, кто именно имеется в виду):

Сызнова ныне времен зачинается строй величавый,

Дева грядет к нам опять, грядет Сатурново царство.

Снова с высоких небес посылается новое племя.

К новорожденному будь благосклонна, с которым на смену

Роду железному род золотой по земле расселится[241].

Традиционный христианский взгляд состоит в том, что Вергилий предсказал рождение младенца Христа (в результате Вергилий как пророк вместе с некоторыми другими античными мудрецами и поэтами изображен на фреске в Благовещенском соборе Московского Кремля, и не только там). Но вполне возможно и другое объяснение: Лука сознательно выстраивает свое повествование о рождении Иисуса так, чтобы уподобить его картине, изображенной Вергилием. Не случайно Лука, в отличие от Матфея с его трагическим повествованием об Ироде и младенцах, описывает скорее гармонию неба и земли. Впрочем, можно также предположить, что оба автора, Вергилий и Лука, опирались на общий архетип: чудесное рождение младенца открывает новую эру.

В любом случае в самом начале рассказа о Рождестве Лука сообщает: «В те дни вышло повеление Цезаря Августа о переписи по всему кругу земель. Это была первая перепись, Сирией в то время управлял Квириний» (2:1–2). Так он привязывает повествование к месту и времени, как добросовестный историк, что, впрочем, только добавляет головной боли историкам современным. Дело в том, что Публий Сульпиций Квириний был римским наместником провинции Сирия, к которой была добавлена территория Иудеи, в 6–12 гг. н. э. В частности, в 6 г. он занимался переписью населения, чтобы упорядочить налогообложение (при Октавиане Августе это было обычной практикой). Однако эти даты не совпадают с тем, что рассказывает Матфей о рождении Иисуса при царе Ироде Великом, который умер в 4 г. до н. э. Вероятно, Лука допускает здесь неточность, хотя есть и альтернативные объяснения: возможно, Квириний был правителем Сирии дважды и проводил перепись еще раньше, – но это всего лишь гипотеза.

Как бы то ни было, Лука вписывает историю Рождества в Pax Romana, «римский мир», установившийся с правлением Октавиана (лат. слово pax означает отсутствие войны, англ. peace, а не вселенную, англ. world). Это, по сути, заявка на будущую гармонизацию отношений церкви и империи.

Еще более внятно эта программа звучит во второй книге Луки – в Деяниях. В частности, в 16:37, 22:25–28 и 23:27 Павел торжественно заявляет, что он – римский гражданин, а в 25:11 настаивает на своем праве требовать суда у императора. Во всех случаях римские власти оказываются более благожелательно настроенными к Павлу, чем соплеменники-иудеи, а в 23:12–33 подробно рассказано, как центурион Клавдий Лисий спас его от нападения иудейских заговорщиков.

Кстати, само имя Павла – римское; лат. paulus означает «малый». Лука до обращения называет его еврейским именем Савл (т. е. Саул), а Павлом начинает называть с 13:9, причем никак этого не объясняет. Таким образом, это имя возникает только после рассказа о проповеди Савла-Павла римскому наместнику с личным именем Павел (и родовым именем Сергий). Может быть, Савл избрал это римское имя в память о первом миссионерском успехе, а может быть, наместник принял его под свое покровительство и с тех пор Савл стал носить его имя.

Собственно, Лука ясно намекает, что главным союзником и покровителем церкви должна стать империя, а перед церковью, в свою очередь, стоит задача обратить империю в христианство; история с двумя Павлами – апостолом и наместником – служит своего рода образцом на будущее. Заканчивая Книгу Деяний почти в тот самый момент, когда Павел прибывает в Рим, Лука намекает, что в Риме Павел будет решать именно эту задачу.

Все это станет понятнее, если вспомнить о «ценностной революции», про которую мы говорили в разделе 1.3: христианство ставило целью не захват власти и передел собственности, а внутреннюю переоценку ценностей. Неудивительно, что при этом в христианских общинах радикально пересматривались общепризнанные социальные роли и практики. Павел, например, упрекает коринфян: «когда вы собираетесь за одним столом, никакая это не Господня трапеза: каждый из вас принимается за собственную еду, и вот один остается голодным, а другой пьянствует. Разве нет у вас своих домов, где можно есть и пить вволю? Что же вы позорите Божью церковь презрительным отношением к беднякам?» (1 Кор. 11:20–22). Нам упрек Павла представляется вполне справедливым, но людям того времени его призыв казался революционным, особенно если учесть, что среди христиан были не только богатые и бедные, но даже рабы. Нормальная практика того времени описана в притче из Евангелия от Луки: «Если у кого-то из вас есть раб, который пашет землю или пасет скот, скажете ли вы ему, когда он вернется домой: "Скорее садись ужинать"? Нет, вы скажете так: "Приготовь ужин, подпояшься и прислуживай мне, пока я буду