Мемуары Питера Генри Брюса, эсквайра, офицера, служившего в Пруссии, России и Великобритании - Питер Генри Брюс

царя более болезненно, чем угроза разрушить все то, что он делал так много лет ради благоденствия и славы своего отечества, невзирая на опасности и тяжкий труд, не жалея самого себя. Посему царь сказал с сильным чувством, что скорее отдаст свои владения достойному чужаку, чем передаст их по наследству столь никчемному сыну. В ту минуту, когда были произнесены эти слова, у царя не было другого сына, кроме царевича, и это ясно показывает, что благоденствие страны было государю дороже, чем право престолонаследия в семье.

Граф Реншильд[462], шведский фельдмаршал, после Полтавской баталии остававшийся пленником в Казани, был доставлен в Петербург с двадцатью офицерами для обмена на двух русских генералов, князя Трубецкого[463] и графа Головина[464], находившихся в плену в Стокгольме после битвы при Нарве. Граф Реншильд был принят царем очень милостиво и был поручен особому попечению фельдмаршала Вейде. Каждый день графа принимал у себя очередной вельможа, и в числе гостей всегда бывал царь, который в таких случаях очень дружески беседовал с графом и однажды сказал ему, что ничего не желалось бы ему более, чем свести знакомство со своим братом королем Карлом, что, как он надеется, вскоре произойдет путем заключения прочного мира к удовольствию их обоих; также он рассчитывает иметь с королем приватную беседу, в ходе которой они смогли бы договориться о делах без лишних свидетелей. Граф Реншильд провел в плену гораздо больше времени, чем предполагал, и опасался, что король, его господин, не согласится на обмен. Посему он ощущал беспокойство и даже поделился им с нашим маршалом, который уверил его, что, даже если шведский король откажется от обмена, графа более не станут задерживать, ибо царь разрешит ему уехать под честное слово. Однако спустя несколько дней в полночь меня послали к графу с приятным известием, что ему предстоит отплыть утром в Стокгольм, ибо яхта уже готова и ждет, чтобы принять его на борт вместе с офицерами. Когда я явился, маршал спал, но я передал добрые вести офицерам, встретившим их с такой радостью, что своим шумом они разбудили графа, который спросил, в чем дело. Тогда я подошел к кровати графа и передал то, что мне было поручено. Граф был так приятно поражен, что, поднявшись, обнял меня со словами, что, если я когда-нибудь окажусь в Швеции, он должным образом отблагодарит меня за принесенные добрые вести, ибо сейчас у него нет такой награды, какую он желал бы мне дать. Я оставался там до рассвета, а затем отправился вместе с графом на яхту. Около одиннадцати часов царь в сопровождении маршала Вейде поднялся на борт попрощаться с графом и, подарив ему собственную шпагу, богато украшенную бриллиантами, пожелал счастливого плаванья в Стокгольм.

Барон Гёрц вернулся от шведского короля с окончательной резолюцией, и между нашими и шведскими представителями продолжились совещания на Аландах. В августе царь вышел с флотом из Кроншлота в Ревель, а оттуда в Або, чтобы находиться поблизости от места совещания, где было решено, что царь отдаст королю Швеции Финляндию и часть Карелии, а за это получит Выборг, часть Карелии, всю Ингрию, Эстонию и Ливонию. Кроме того, царь должен был помочь шведам вернуть Шведскую Померанию, Бремен и Верден, а также восстановить герцога Голштинского правителем в своем герцогстве, герцога же Мекленбургского уговорить навсегда отдать свое герцогство Швеции, за что ему причиталось бы нечто соразмерное в ином месте (предположительно Курляндия). Вдобавок следовало заменить Станислава на польском престоле в соответствии с заключенным с королем Августом Альтранштедтским мирным договором. А если Великобритания вмешается, чтобы вновь взять Бремен и Верден, то они совместными силами и флотами нападут на Британию вместе с претендентом[465] и посадят его на престол.

После этого было решено, что барон Гёрц с этими предложениями вновь вернется к шведскому королю, с каковым намерением он отбыл в конце сентября, весьма надеясь уговорить короля их принять. Между тем ничего не было сделано, чтобы помешать походу шведского короля против Норвегии, поскольку царь вернулся с флотом в Кроншлот и 15 сентября прибыл в Петербург, где царица родила дочь, которую государь назвал Натальей[466]. Его величество приказал поставить флот на прикол в Кроншлоте, чтобы все сочли, что мир со Швецией не за горами. Надежды сии вскоре были разрушены из-за смерти шведского короля, последовавшей в ночь с 29 на 30 ноября, когда королю прострелили голову перед Фредриксхальдом в Норвегии. Многие считали, что сделал это кто-то из своих. В то время фельдмаршал Реншильд был в траншеях и, собираясь подойти к королю, заметил, что тот стоит на коленях у насыпи, а его склоненная в одну сторону голова лежит на бруствере. Маршал, подумав, что король спит, попытался его разбудить, но обнаружил, что тот уже холодный.

Барона Гёрца арестовали по пути к Фредриксхальду, когда он намеревался явиться к королю, и вскоре после этого он был обезглавлен[467]. Тело его похоронили под виселицами. Несколько доверенных людей Гёрца также были арестованы, и на Аланды отправили офицера, чтобы схватить секретаря Стамбля[468] и все его бумаги. Именно он известил нас о смерти короля Швеции, а также о том, что его сестра принцесса Ульрика провозглашена королевой. Секретарь Стамбль уехал в Петербург и оставался там под покровительством царя. Впоследствии он поступил на русскую службу. Сии внезапные перемены пресекли все шаги к миру, который тогда, по всем признакам, должны были подписать.

По возвращении царя генерал-фискал[469] представил ему сведения, на основании которых обвинил нескольких управлявших страной видных персон в угнетении подданных и обмане его величества на изрядные денежные суммы. Царь тотчас же учредил трибунал для розыска и назначил маршала Вейде председателем сего суда, сказав, что это единственный человек, которого он никогда не мог заподозрить ни в чем дурном. В качестве помощников ему были даны генерал-лейтенант Бутурлин[470] и Шлиппенбах, генерал-майоры Голицын и Ягужинский, бригадиры Волков[471] и Мамонов[472]. Сей трибунал должен был судить злоупотребления особ, имена которых назовет им генерал-фискал, и вынести приговор тем, кого признает виновным в соответствии с характером преступления без уважения к личности. Первым предстал перед судом князь Меншиков, который признал себя виновным в предъявленных ему обвинениях и, подчинившись приговору суда, отдал свою шпагу и отправился к себе, чтобы оставаться под домашним арестом, пока ему не объявят решение царя. Затем перед судом предстали генерал-адмирал Апраксин и его брат, сенатор и губернатор Астрахани, а также главный управляющий солеваренных заводов. Все трое были признаны виновными, и по приговору их следовало сместить с занимаемых постов, имения их конфисковать, а