Взаимоотношение языка и мышления - Владимир Зиновьевич Панфилов

может быть решающим, поскольку отсутствуют собственно языковые (грамматические) признаки, которые бы позволяли рассматривать соответствующий член предложения в качестве его главного, организующего центра. Лишь в тех языках, где имя в эргативном падеже, обозначая субъект действия, выступает в качестве организующего центра предложения, что проявляется в том, что оно находит отражение особыми формальными показателями в форме глагола-сказуемого, его следует рассматривать как подлежащее, как, например, в некоторых палеоазиатских[451], кавказских и других языках.

Для решения проблемы о сущности эргативной конструкции в ее отношении к страдательной конструкции особый интерес представляют соответствующие данные из хантыйского языка, в ваховском диалекте которого параллельно существуют пассивная, эргативная и номинативная конструкция предложения с переходным глаголом.

Приведем примеры:

Пассивная конструкция

Кунǝ нипик лөнǝллы

‘Человеком (букв.: ‘со стороны человека’) книга читается’ и

Кунǝ нипикǝт лөнǝллат ‘Человеком (букв.: ‘со стороны человека’) книги читаются’

(кунǝ ‘человеком’ в местном падеже, нипик ‘книга’ в основном падеже, в глагольной форме отражается только имя в основном падеже).

Эргативная конструкция

Кунǝ нипик лөнǝвǝл

‘Человек (букв.: ‘со стороны человека’) книгу читает’ и

Кунǝ нипик лөнǝллǝты

‘Человек (букв.: ‘со стороны человека’) книгу читает’

(кунǝ ‘человек’ в местном падеже, нипик ‘книгу’ в основном падеже; в первом примере в глагольной форме отражается только имя в местном падеже – субъектное спряжение глагола, во втором – имя в местном и основном падеже – субъектно-объектное спряжение глагола).

Номинативная конструкция

Ку нипик лөнǝвǝл

‘Человек читает книгу’ и

Ку нипикǝт лөнǝлǝллǝ

‘Человек читает книги’

(ку ‘человек’, нипик ‘книга’, нипикǝт ‘книги’ все в основном падеже; в первом случае в глагольной форме отражается только существительное ку ‘человек’ – субъектное спряжение глагола, во втором – оба существительные – субъектно-объектное спряжение глагола)[452].

Из приведенных примеров видно, что и в пассивной, и в эргативной конструкции субъект действия выражается именем в местном падеже, но только в последнем случае оно становится подлежащим, поскольку только здесь, отражаясь в глагольной форме, оно выступает как грамматически организующий центр предложения.

Аналогичные факты отмечает А.Н. Баландин в мансийском языке, в котором, как и в ваховском диалекте хантыйского языка, существуют номинативная, эргативная и пассивная конструкции предложения, причем в мансийском языке субъект действия, в отличие от хантыйского языка обозначается не местным, а направительным падежом[453].

Несомненно, что при возникновении подлежащего в косвенном (эргативном) падеже решающую роль сыграло то обстоятельство, что имя в этом падеже в определенный период стало обозначать реальный субъект (носителя) действия в отличие от первоначальной функции имени в том же падеже в пассивной конструкции предложения, где оно, по-видимому, обозначало посредника в выполнении действия, а не субъект действия.

По мнению Х.К. Уленбека, разработавшего, в основном на материалах языков индейцев Северной Америки, теорию пассивного характера переходного глагола в эргативной конструкции, этим третьим для «примитивного мышления» будут

«действующие, помимо человека, тайные силы, для которых последний служит только послушным и пассивным орудием»[454].

Эта точка зрения Уленбека находит известное подтверждение в мифологии многих так называемых первобытных народов, и в том числе, например, в мифологии обско-угорских народов.

«Древние мифы обско-угорских народов, – пишет в этой связи А.Н. Баландин, – донесли до нас „скрытый субъект“ в том виде, в каком он реально существовал в мышлении далеких предков современных манси и ханты. Это – торǝм ‘небо’, которое в сознании древних манси и ханты воплощало в себе могучие силы природы. Выступая в мифах в качестве олицетворенной силы, торǝм перевоплощается в те явления природы, которые составляют материальные части его бытия… В мансийских мифах торǝм выступает как активный деятель, например:

Нуми-Торум асюм вари

‘Нуми-Торум (Верхнее – Небо) батюшка мой делает…’»[455]

Однако едва ли можно считать, что наличие такого рода мифологических воззрений у этих народов может служить в качестве исчерпывающего объяснения причин генезиса пассивной конструкции предложения.

V. Грамматическая категория залога и категории субъекта (носителя) действия, объекта действия и действия.

Эргативная конструкция предложения

Традиционное определение залога как грамматической категории гласит:

«Категория залога обозначает отношение[456] между субъектом действия (производителем действия) и объектом, находящим свое выражение в форме глагола»[457].

Или, несколько иначе, залог определяется как

«выражение в глагольной форме отношения действия к субъекту и объекту его (принимая во внимание и возможное отсутствие объекта)»[458].

Таким образом, согласно этим определениям в грамматической категории залога непосредственно отражаются отношения между субъектом и объектом действия или отношения между действием и субъектом и объектом действия, т.е. утверждается, что значение грамматической категории залога формируется на основе таких логических в широком смысле этого слова категорий, как категории действия, субъекта и объекта действия.

Ни одно из приведенных выше определений нельзя считать правильным, поскольку лишь учет характера отношения действия к субъекту и объекту его или отношения между субъектом и объектом действия не дает возможности отграничивать отдельные виды залогов глагола друг от друга. Так, например, в русском языке выделяются особые страдательный и действительный залоги, которые обозначают одни и те же отношения между субъектом и объектом действия или действия к субъекту и объекту его, что признается и авторами приведенного выше определения, которые пишут по этому поводу следующее:

«Действительные и страдательные обороты в русском языке представляют собой параллельные конструкции, по-разному отражающие в языке, в зависимости от целей, стоящих перед говорящими, одни и те же отношения действительности»[459].

В связи с этим при отграничении страдательного и действительного залогов в русском языке вводятся дополнительные признаки:

«Под страдательным значением в грамматическом смысле разумеется такое отношение между производителем действия и объектом действия, когда реальный объект действия выступает в предложении как подлежащее – в форме именительного падежа, а реальный производитель действия выступает как дополнение – в форме творительного падежа без предлога …»[460]

Таким образом, хотя грамматическая категория залога действительно формируется на основе отражения отношений действия к субъекту и объекту его, условием выделения того или иного залога является не только наличие специальной глагольной формы, указывающей на соответствующий тип отношения действия к субъекту и объекту его, но и некоторые другие грамматические признаки, а именно: тип соотношения подлежащего и дополнения с субъектом и объектом действия. Исходя из этого можно предложить следующее определение залога:

категория залога глагола характеризует то или иное соотношение подлежащего (грамматического субъекта) и дополнения (грамматического объекта) с субъектом и объектом действия, определяемое глаголом и приуроченное к его определенной форме