Методологические проблемы теории мышления - Георгий Щедровицкий

Действительно, если единичные акты мысли являются сложными образованиями, если все они состоят из комбинаций более простых «элементарных» актов, то, создавая простые модели этих сравнительно сложных единичных актов и беря эти модели в качестве отдельных, мы будем крайне сужать общность исходных понятий нашей теории, а всю ее в целом делать излишне громоздкой.

Покажем это на простеньком примере. Пусть у нас задан ряд единичных актов мышления: [1], [2], [3]… [n]; предположим, что все эти акты таковы (и этим определяется также и их число), что все они сводятся к четырем «элементарным» актам: δ1, δ2, δ3, δ4, т. е. состоят либо из одного такого акта, либо из двух, из трех или из четырех актов. Предположим также, что все возможные комбинации этих актов существуют и (для ограничения) что больше четырех элементарных актов ни в одной комбинации не может быть. Даже при этом ограничивающем условии в теории, которая будет исходить из эмпирически зафиксированных единичных актов, для их изображения в виде отдельных нам понадобятся 4 + 42 + 43 + 44 = 340 различных моделей. В то время как в теории, которая будет исходить из элементарных актов, нам понадобятся для описания этих единичных актов всего четыре модели и очень немного крайне простых правил комбинирования. Если вдобавок мы откажемся еще и от ограничивающего условия, что в любом единичном акте не может быть больше четырех элементарных составляющих, то построение теории первого типа станет практически невозможным, так как число необходимых моделей будет непрерывно и весьма быстро возрастать, а теория второго типа будет вполне возможна и крайне проста.

Значит, если мы имеем дело с такими единичными актами мышления, которые представляют собой комбинации более простых, элементарных актов, то, создавая систему теоретических моделей, мы должны брать в качестве отдельных не эмпирически изолированные единичные акты, а составляющие их элементарные акты.

Эти соображения по-новому ставят вопрос о схемах анализа эмпирически заданных единичных актов мышления, о схемах выделения отдельных; они выдвигают также вопрос о связях между элементарными актами в каждой эмпирической комбинации и заставляют каким-то образом отделить допустимые в этих комбинациях связи от недопустимых. Всё это вопросы исключительной важности, но здесь мы хотим их лишь отметить, а подробно будем обсуждать ниже, в иной связи. В этом месте нам важно подчеркнуть иную сторону дела, а именно то обстоятельство, что вместе с разложением единичных актов мышления на составляющие появляется совершенно новый способ связать между собой в единой теоретической системе единичные акты мышления, совершаемые в разное время и в разных местах Иваном, Петром и Сидором: связать через посредство их отношения к выделенным в теории моделям общих элементов.

Наглядно-схематически, если воспользоваться обозначениями, введенными выше для примера, этот способ связи может быть изображен примерно так:

Рис. 1

Нам важно подчеркнуть, что это новый, второй вид связей между единичными актами мышления, не похожих на связи развития. Назовем их (пока совершенно условно) связями функционирования.

Что представляют собой связи функционирования с точки зрения их объективной природы? Как они относятся к связям развития? Можно ли на основе связей функционирования строить теоретическую систему мышления? Можно ли совмещать связи функционирования и связи развития в единой теоретической системе? Вот круг вопросов, на которые необходимо дать ответ.

§ 5

Для начала мы попробуем подойти к решению поставленных выше вопросов с несколько иной стороны.

Практически при исследовании мышления, как и всякого другого исторически развивающегося целого, человека могут интересовать только два вопроса: 1) что представляет собой это целое в данный момент? и 2) чем оно будет по прошествии некоторого времени? Такое разделение задач исследования приводит к образованию двух разных понятий об исследуемом объекте. Ответ на первый вопрос дает понятие о процессе функционирования объекта, который рассматривается как уже сформировавшийся, «ставший»; ответ на второй вопрос предполагает образование понятия о процессе развития исследуемого объекта.

Это разделение задач исследования и, соответственно, образов исторически сложившегося объекта уже давно стало традиционным, по существу, во всех науках и нашло свое отражение в несколько неудачном противопоставлении понятий «теория» и «история»[168]. Эти разделение и противопоставление нашли свое полное выражение и в науке о мышлении. С одной стороны, фиксировалось как факт, что основное ядро сложившихся форм мышления в течение длительного времени остается неизменным, функционирует как неизменное целое, как строго фиксированная система. Эти процессы объявлялись предметом изучения неисторической «теоретической» науки логики (т. е. формальной логики). Но, с другой стороны, фиксировалось тоже как факт, что современное мышление представляет собой продукт и результат длительного исторического развития, что и сейчас оно непрерывно развивается: возникают новые понятия, новые типы связей абстракций, новые приемы и методы исследования, отживают и меняются старые понятия, старые приемы и методы. Эти процессы объявлялись предметом изучения не логики, а какой-то другой науки — «истории мышления».

Относительная неподвижность форм, приемов и методов мышления была настолько хорошо известна и очевидна, что на долгое время почти полностью заслонила собой тот факт, что мышление непрерывно развивается. Даже некоторые наши советские логики настолько уверовали в неизменность сложившихся форм мышления и в неизменность законов, по которым эти формы функционируют, это представлялось им настолько очевидным, что в применении к данному случаю они готовы были забыть один из основных законов диалектики — закон всеобщего развития — и объявляли всех говорящих о развитии форм мышления «отступниками от марксизма»[169].

Но, как ни очевидно то положение, что ряд сложившихся форм мышления в течение длительного времени может оставаться неизменным и функционировать по неизменным законам, не менее очевидным (достаточно взять сравнительно большие промежутки времени) является и то положение, что мышление, его формы, типы связей абстракций, приемы и методы исследования непрерывно меняются. И если одни исследователи (преимущественно логики) стараются просто не замечать этого, то другие исследователи (некоторые психологи и языковеды), напротив, именно это выдвигают на первый план и, привлекая себе на помощь «диалектику», делают тот вывод, что в подобных случаях различать процессы функционирования и процессы развития объекта не нужно, что это-де единый, неразрывный процесс и что, следовательно, изучать то и другое нужно в «неразрывном» единстве[170].

Ниже мы постараемся показать, почему без указанного различия именно в исходном пункте исследования никакой анализ исторически сложившегося целого невозможен. Здесь же мы хотим лишь сказать, что все прошлое и настоящее науки говорит о необходимости такого различения, и поэтому, на наш взгляд, все рассуждения о «неразрывно едином» исследовании процессов функционирования и процессов развития, преподносимые в качестве метода и подхода