Антропология смерти. Погребальные обряды и призраки в мировых культурах - Грегори Делаплас

*

Погребальная археология не всегда исходит из идеи разрыва: некоторые исследователи стремятся скорее выявить преемственность, нежели обнаружить переломные моменты. Можем ли мы с уверенностью утверждать, что животные не беспокоятся о своих мертвых или, по крайней мере, что они помнят о них лишь до тех пор, пока по недоразумению считают их живыми, и забывают, как только убеждаются в обратном? Специалист по палеолиту Пол Петит попытался найти соответствие между первыми свидетельствами погребальных практик у предков человека и отношением к умершим, зафиксированным приматологами у шимпанзе [294].

При ближайшем рассмотрении, если чуть расширить границы того, что считается погребальной обрядностью, можно обнаружить признаки организованного обращения с умершими задолго до среднего палеолита и до появления человека разумного. И снова делать какие-либо выводы на основе ископаемых останков гомининов возрастом в сотни тысяч лет — дело неблагодарное, однако Пол Петит вполне уверенно различает практику «организованного оставления» останков, то есть их размещения (с ритуальным сопровождением, которое восстановить невозможно) в определенном месте, где мы и находим их скопления. Яркий тому пример — знаменитая Люси, обнаруженная в западной части Афарской котловины в Эфиопии. По соседству были найдены еще тринадцать афарских австралопитеков (Australopithecus afarensis), оставленных в одном месте, удаленном от зоны повседневной активности группы, на холме, около 3,2 миллиона лет назад [295].

Прослеживаются также признаки более поздних практик, свидетельствующие о сложившемся ритуале обращения с человеческими телами; правда, на сей раз «забота» выглядит неоднозначно, поскольку следы надрезов на костях предположительно указывают на отделение плоти, возможно, для употребления в пищу. Пример — находки на стоянке Гран-Долина в Испании, где 800 000 лет назад обитали Homo antecessor. Эндо- или экзоканнибализм? Победа над врагами или «сострадательный каннибализм»? И снова однозначного ответа нет, равно как нельзя исключить, что человеческая плоть употреблялась просто ради пропитания, то есть вне ритуального контекста. Тем не менее исследователи считают, что на данной стоянке разделывали исключительно человеческие останки, так как никаких следов животных обнаружено не было — что все же позволяет усмотреть в этом определенную степень ритуальности [296].

Цель этих предположений для Пола Петита не в том, чтобы отодвинуть в глубь времен возникновение погребальной практики, и уж, конечно, не в том, чтобы лишить человека разумного первенства в символическом осмыслении смерти, но скорее в том, чтобы смягчить жесткое разграничение между людьми, проявляющими заботу о своих мертвых, и не-людьми, которым до них якобы нет дела. Цель в том, чтобы несколько сгладить радикальность космологического переворота, которым могло стать изобретение погребальной обрядности, показав, что действия, направленные на превращение тела в «символ» и, я бы добавил, умершего — в участника отношений обмена, продолжают ранее существовавшие обычаи. Эта преемственность практик, возможно, уходит корнями в те времена, когда эволюционные линии предков человека и человекообразных обезьян еще не разделились — по крайней мере, если судить по тем формам поведения, которые приматологи наблюдают у современных потомков человекообразных, например у шимпанзе.

Помимо каннибализма, связанного с уничтожением детенышей (со стороны нового самца, стремящегося занять доминирующее положение в группе) или направленного на селективный отбор молодых особей, исследователям удалось зафиксировать и случаи проявления заботы об останках. Наблюдая за группой шимпанзе в начале 1990-х, Тецуро Мацузава стал свидетелем гибели малышки Джокро двух с половиной лет. Мать Джире не бросает тело, продолжая носить его на спине целый месяц, несмотря на разложение тканей. Вначале она носит Джокро так, как носила живую, затем — головой вниз, отгоняя мух, слетающихся на запах. Когда она кладет тело на землю, остальные члены группы с любопытством собираются вокруг, не выказывая тревоги. Иногда с маленьким телом обращаются как с веткой, которые молодые самки шимпанзе таскают с собой по деревьям и укачивают, словно кукол. Это, конечно, не погребальный ритуал, а длящаяся связь с умершим детенышем: все знают, что она мертва, и не ожидают от нее прямой реакции, но тем не менее она остается партнером определенного взаимодействия — так дети играют с неодушевленными предметами, наделяя их жизнью [297].

Еще раз: Пол Петит не ставит себе целью изменить датировку возникновения погребальных практик, и тем более не утверждает, что шимпанзе также следует их приписывать. Вместо этого он предлагает обратить внимание на совокупность проявлений «погребального» поведения, которые отмечаются задолго до появления в эволюции устойчивых похоронных обычаев и не являются исключительной принадлежностью человека. Эти проявления сугубо индивидуальны, ограничиваются лишь умершим и одним или несколькими живыми и затухают, как только пропадает интерес к останкам. Они варьируются от заботы о теле после признания факта смерти до его размещения в защищенном месте, без создания или обустройства специальной могилы. Разумеется, говорит Петит, погребальный ритуал открывает новое измерение, окружая умершего символами, обозначающими постоянство его присутствия в социальной группе: когда умершим приносят дары, когда места погребения отмечают в ландшафте, в формировании которого они участвуют, и наконец, когда размещение умершего в пространстве одновременно вводит его в некую темпоральность [298]. Место захоронения в своей сложившейся форме, знаменующей возникновение погребального ритуала (в строгом смысле), позволяет одновременно установить в обжитом мире и дистанцию, и длительность. В конечном счете Полом Петитом в его проекте движет потребность выстроить линейную хронологию все более и более сложных практик, где каждый этап человеческого развития — до и после превращения умершего в «символ» — знаменуется принятием новых установок по отношению к смерти.

*

Однако проявления «погребального поведения» указывают на другое — и это мне кажется критически важным для понимания функции погребального ритуала как практики размещения и утверждения умерших в качестве партнеров, — а именно на то, что мертвые уже существуют в мире людей, когда те начинают хоронить их в могилах. Иначе говоря, не погребальные ритуалы создают мертвых в качестве собеседников живых и партнеров в посмертных отношениях. Они были и до этого, они были всегда. В то время они становились объектом межличностных отношений — временных, рваных, бессистемных, возможно, неуместных, — связей, которые не были упорядочены, не регулировались погребальными циклами, способными определить умершим место и роль предков в жизни потомков. Но от этого они не переставали существовать. Люди всегда жили с привидениями; просто в какой-то момент своей истории они начинают изобретать средства, которые помогли бы им с этим справляться, — те самые погребальные практики, то есть протоколы, призванные упорядочить призрачные сущности и присоединить к сонму предков.

Таким образом, призраки — вовсе не неудавшиеся предки, не случайное и нелепое отклонение в социальном порядке, якобы созданном человеком, чтобы отделить себя от