Антропология смерти. Погребальные обряды и призраки в мировых культурах - Грегори Делаплас

212 Vinciane Despret, «Enquêter auprès des morts», L’Homme, no 230, 2019, p. 9.

213 Этот перевод Ива Бонфуа цитирует Жак Деррида в «Призраках Маркса», см. Spectres de Marx: l’état de la dette, le travail du deuil et la nouvelle Internationale, Paris, Galilée, 1993, p. 43 («Порвалась дней связующая нить» — так переводит эту знаменитую фразу Гамлета Борис Пастернак. — Прим. перев.).

Заключение

В начале был призрак

Трогательно видеть, как по-разному живые заботятся о своих усопших. Однако голос, своевольно присваиваемый призраками вопреки предписанной им роли, уводит затею сравнительного анализа в тупик. Сам способ их существования за гранью человеческих интересов и намерений, кажется, систематически подрывает усилия антрополога (или любого другого исследователя), направленные на обобщения. Они не желают покорно расходиться по крупным онтологическим категориям, с помощью которых люди обустраивают свою реальность [274]: по завершении нашего обзора мы едва ли сможем определить, что характеризует призрака-анимиста, призрака-аналогиста или призрака-натуралиста, и уж тем более понять, что их различает.

Как ни парадоксально, но сопротивление призраков обобщению является, пожалуй, единственной общей чертой, которую можно им приписать, и в этом они служат нам постоянным напоминанием о научном смирении. Между тем, хотя внезапное явление мертвых остается по сути своей непредсказуемым — даже когда для беседы с ними приглашают специалистов по связям с потусторонним миром, и даже когда эпоха массово порождает перемещенных покойников (авторы, стремящиеся заложить прочную основу для глобальных размышлений о призраках катастроф позднего капитализма, вынуждены выходить далеко за рамки самого феномена возвращения), — антропологические основания их размещения, условия межкультурного сравнения практик заботы об усопших кажутся, по контрасту, самоочевидными.

В конце концов, не является ли человек «существом погребальным»? Тем, кто с самого появления человеческого рода связал свою судьбу с судьбой усопших; тем, кто очерчивает для покойных границы существования через почти образовательные институции, задача которых — подготовить их, как субъектов речи и действия, к роли, которую им предстоит играть? Не стремится ли человек к тому, чтобы умершие — иногда в зависимости от их пола — до определенного времени участвовали в делах живых или исчезали из виду, безмолвно оставались в памяти или во весь голос заявляли о своих правах?

*

Пещера Шанидар, Иракский Курдистан,

50 000 лет до нашей эры

Перед нами останки взрослого человека. Судя по всему, его уложили на левый бок, левая рука приведена к лицу, ноги чрезмерно согнуты, так сильно, что почти прижаты к груди; в общем, это положение противоестественно и не может быть объяснено никакими геологическими процессами. Тело явно было размещено неслучайным образом. Более того, оно, по-видимому, было уложено на подстилку из веток (вероятно, сосновых) и стеблей хвойника высочайшего (Ephedra altissima) вместе с цветами: ахиллея, якобея, васильки, мелкие лилейные с голубыми соцветиями. Примерный возраст этого древнего захоронения — от 45 до 55 тысяч лет, конец эпохи среднего палеолита [275].

Погребенный взрослый — неандерталец, двоюродный брат Homo sapiens, исчезнувший около 39 000 лет назад, но его гены присутствуют в ДНК современного человека [276]. Пещера Шанидар находится в Курдистане, недалеко от турецкой границы, в горном массиве Загрос; ее глубина составляет сорок метров, а ширина — порядка пятидесяти. Взрослый, возможно, умер там, где лежит (рядом с ним — другие усопшие, в том числе дети, что наводит на мысль о неоднократных захоронениях), но цветы — их нужно было специально принести и разложить рядом с телом [277]. Вероятно, это был мужчина в возрасте от 30 до 45 лет, но износ суставов, местами пораженных артрозом, выдает в нем старца, достигшего предельного возраста [278].

Поскольку любые интерпретации столь древних находок весьма уязвимы, некоторые авторы с легкостью оспорили намеренный характер захоронения этих умерших, и еще в большей степени — идею о том, что цветы могли быть нарочно разложены вокруг одного из них [279]. Однако последние раскопки в том же месте позволили повторно исследовать его с помощью более совершенных технологий, нежели те, которыми располагали археологи на момент обнаружения останков. Мало того, что удалось выделить еще одно тело в характерной погребальной позе, но и пересмотр взаимного расположения останков явно указывает на серию индивидуальных захоронений [280].

*

«Цветочное погребение» пещеры Шанидар — отнюдь не самое древнее из известных: когда команда Ральфа Солецки обнаружила его в 1960 году, погребение в пещере Схул на горе Кармель близ современной Хайфы было известно уже более двадцати лет. В 1930-х команда Дороти Гаррод извлекла из земли как минимум двоих взрослых — один лежал на спине, другой на боку — и одного ребенка в скорченном положении: все они принадлежали к Homo sapiens, нашему виду, и были похоронены больше 100 000 лет назад, в период среднего палеолита; их, как и неандертальцев Шанидара, относят к мустьерской культуре. Более 200 000 лет кочевые охотники с их каменными орудиями, вероятно, жили в состоянии «экономической и технической стабильности», благоприятствовавшей культурным изменениям [281]: в определенный отрезок времени этого долгого периода люди — сапиенсы и неандертальцы — и начали предавать своих умерших погребению.

Всякому началу свойственна неопределенность. Когда в своих размышлениях об истоках той или иной черты современных обществ мы обращаемся к первобытной культуре, напоминают нам Дэвид Гребер и Дэвид Уэнгроу, мы создаем нечто вроде мифа о происхождении, проецируя то, что нас занимает, на предполагаемый уклад жизни древних людей (например, до появления земледелия) [282]. Трудно отрицать: есть что-то завораживающее в попытке представить тот момент, когда умерших впервые признали таковыми и начали оказывать им знаки внимания, навсегда отделившие их тела от «какой-нибудь падали» [283]. Этим жестом Homo sapiens,кажется, не только разделял человеческие останки — себя — и туши животных, но и утверждался как «вид погребальный», в отличие от прочих существ, в чьем мире мертвым нет места. Жест в высшей степени убедительный, захватывающая первобытная сцена, мифический образ первого погребения: человечество, утверждающее себя через усопших.

Игра воображения (опасная штука) далеко завела Альбера Пьетта в попытке найти в первых захоронениях признаки зарождения веры [284]. Отследить тот самый момент, когда мозг приобретает способность одновременно удерживать противоречивые утверждения, смешивать априорно разделенные регистры, выдвигая странную идею о том, что мертвый не вполне мертв. Дары, возложенные на тело, — например, оленьи рога в пещере Кафзех по соседству со стоянкой Схул — указывают на