Антропология смерти. Погребальные обряды и призраки в мировых культурах - Грегори Делаплас

то, что древние люди не считали покойного все еще живым: понимая, что он мертв, они вместе с тем проникались хрупкой, неопределенной мыслью о том, что в том или ином виде он будет жить снова. По мнению Пьетта, погребения в Схуле и Кафзехе свидетельствуют о новом качестве сапиенса — определенном «ментальном освобождении», способности принимать «странные» идеи за истинные, забывая об их странности.

Мне кажется, эту «первобытную сцену» следует представлять как сцену с человеком, конкретным индивидом во времени и пространстве, который формулирует тождество мертвого и живого и позволяет себе принять эту мысль. […] «А что, если это правда?»: перед нами человек, обретающий веру в существование иного, невероятного мира.

Итак, в начале были похороны. Homo sapiens решил торжественным актом (веры) закрепить существование своих умерших; человечество заявило о себе рядом действий, утвердивших реальность если и не невозможную, то во всяком случае маловероятную. Правда, это не исключает вероятных «видений или галлюцинаций», которые могли подготовить такой акт, оговаривается Альбер Пьетт, но именно акт погребения окончательно и бесповоротно разделяет человека с видами, от которых он произошел [285].

*

И все же начало остается туманным; трудно определить переломные моменты, а уж воссоздать картину того, как все начиналось, и вовсе практически невозможно. Если акт погребения — это результат когнитивных способностей, специфических для нашего вида, то как быть с «парадоксом разумности», о котором упоминают Гребер и Уэнгроу: этой колоссальной временной пропастью почти в 200 000 лет от появления Homo sapiens (примерно 300 000 лет назад) до ранних следов «сложного символического поведения», знаменующих начало «человеческой революции» [286]? Если погребальные практики и наши отношения с мертвыми — это результат внезапного (и столь запоздалого) учреждающего жеста, то как же мы жили с рождения как вида и до нашего водворения как носителей культуры? Почему бы не предположить, что, подобно другим формам поведения, постепенно и в разные эпохи определившим саму человеческую природу (как, например, использование огня [287] или окультуривание растений [288]), погребальные практики формировались на протяжении долгого периода разрозненных экспериментов? Возможно, такой подход был бы более надежным и плодотворным.

Если отбросить идею о решительном переломе, знаком которого было бы первое погребение, приходится допустить, что похороны могли долгое время оставаться лишь одной из доступных опций, которая представлялась желательной только при определенных обстоятельствах, для избранных умерших и среди отдельных народов. Иными словами, современные люди (то есть сапиенсы), равно как и неандертальцы, могли предпринимать эпизодические попытки символического обращения со своими умершими — по крайней мере некоторыми из них, — и их захоронения, не считая, однако, это обязательной практикой во всех случаях и для каждого. И, как в случае с огнем — Катрин Перлес отмечает, что огонь использовали лишь время от времени вплоть до конца среднего палеолита [289], — следует понимать, что человеческие популяции могли и отказаться от погребальных практик, уже опробовав их.

В своем масштабном исследовании по «истории человечества», вышедшем в 2021 году, Гребер и Уэнгроу уделяют довольно мало внимания зарождению погребальных практик: на примере нескольких «царских» захоронений верхнего палеолита (то есть более поздних, чем упомянутые выше), в частности стоянок Сунгирь на северо-западе России и Дольни-Вестонице в бассейне Моравы (южнее Брно в Чешской Республике) они ставят под сомнение гипотезу о том, что только властное положение может объяснить необычайную пышность этих погребений. Мы интуитивно считаем, что если этих людей хоронят иначе, с богатыми дарами, значит, они сами при жизни были богаты и, следовательно, занимали высокое положение. Поскольку в этих захоронениях находят останки молодых людей, их особое выделение в загробном мире не может быть ничем иным, кроме как свидетельством унаследованного неравенства (принадлежности к аристократическому роду?) — первые следы иерархического расслоения, которое будет лишь нарастать по мере человеческой эволюции и усложнения общественного устройства [290].

Однако утверждать, что человеческая история и социальные перемены приводятся в действие только лишь усилением неравенства и ужесточением иерархий (притом, что иерархия считается единственно возможной формой организации человеческих сообществ, перерастающих небольшие кочевые группы собирателей, где все равны), — по мнению авторов, просто нелепо. Многочисленные находки опровергают этот стереотип, указывая скорее на то, что люди экспериментируют с разными моделями организации, более или менее централизованными и предполагавшими более или менее устойчивые формы объединения — принимают их, отвергают или сочетают (в зависимости от сезона и связанных с ним занятий). Люди, подчеркивают авторы, были куда изобретательнее в политическом и социальном плане, чем мы готовы сегодня допустить, тем более что наши собственные системы — в отличие от систем большей части наших предшественников — оказались «заблокированы» в жесткой иерархии, которая, как нам теперь кажется, исчерпывает весь диапазон возможностей [291].

В данном случае, говорят они дальше, «царские» захоронения не обязательно являются таковыми. С одной стороны, останки, погребенные с подобной пышностью, часто имеют признаки физических аномалий [292], а с другой — это важно для нашей темы — они в равной мере свидетельствуют о внимании к покойному и о стремлении «запереть» его, чтобы он оставался там, куда его положили. Нередко тело придавливали массивными каменными плитами (ту же функцию могли выполнять и лопатки мамонта), практически деформируя его; часто останки помещали в тесные пространства, иногда даже связанными. Размещение в глубине пещеры можно истолковать как меру защиты умерших, предосторожность против осквернения могилы (именно такие захоронения мы и находим благодаря их лучшей сохранности), однако столь же вероятно, что оно отражало страх перед возвращением покойного [293]. Удостоиться особых посмертных почестей можно было по разным причинам; Гребер и Уэнгроу высказывают предположение, что намерение живых защититься от умерших могло быть вызвано их прижизненной «эксцентричностью», столь же впечатляющей (и социально полезной), сколь и угрожающей.

Как бы то ни было, вместо того чтобы представлять возникновение погребальной практики как результат становления человека, наконец осознавшего свои умственные способности после десятков тысяч лет интеллектуального блуждания впотьмах, возможно, было бы вернее и корректнее рассматривать первые известные захоронения как следы экспериментов в осмыслении мироздания и общества. Учитывая проблемы, которые могли создать некоторые мертвые с исключительной прижизненной судьбой, их размещение в глубине пещеры — под неподъемными плитами, с богатыми дарами, призванными отбить у них охоту являться требовать что-либо у живых, — в отдельных случаях могло казаться некоторым человеческим группам разумным решением. Иначе говоря, хоронить поначалу стали не всех подряд и не сразу, и попытка создать захоронение, подобное тем, следы которых до нас дошли, не сразу оказалась очевидной для каждого.