Антропология смерти. Погребальные обряды и призраки в мировых культурах - Грегори Делаплас

от «скверны», и во дворе начинается шествие вокруг миниатюрных деревьев, к которому ненадолго присоединяется Батмөнх. Описывая круги вокруг символического изображения бурятской «родины», участники совершают возлияния молоком и спиртным, а Дэмбэрэл трижды подбрасывает пиалу в воздух: если пиала падает на землю дном вниз, это хорошее предзнаменование и предки приняли жертву, если же перевернется — действие следует повторить. Пиала три раза ложится дном вниз: Дэмбэрэл падает ниц перед деревьями, подбирает пиалу и возвращается в дом, чтобы зарезать барана. Тушу свежуют и разделывают, потроха отправляют вариться — это угощение для предков. Дэмбэрэл в последний раз бросает пиалу, она падает правильно — подношения закончены, жертва принята, все, кажется, прошло удачно.

Однако внутри, в беседах с духами, которые ведутся через Батмөнх, рисуется иная картина. В гостиной творится неразбериха. Не все духи, по очереди говорящие устами шаманки, — желанные гости; некоторых, если честно, и вовсе не звали. «Вселение» (буух) духа-онгон в тело шаманки всегда следует одному и тому же сценарию, который может распознать любой из собравшихся, даже если он не знаком с подобными практиками. Батмөнх с помощью сына, взявшего на себя роль ассистента, надевает элементы костюма — тяжелые накидки, увешанные бубенчиками и пестрыми лоскутами, головные уборы, скрывающие глаза и увенчанные символами, прямо или косвенно связанными с различными известными духами; весь этот причудливый гардероб разложен на диване в гостиной, словно в музее. Затем она бьет в свой бубен — всего несколько ударов, слишком мало, чтобы сложился ритм, — ловко подпрыгивая с ноги на ногу. Остановившись лицом к собравшимся, она затягивает народную песню, которую те подхватывают после первых же строк, — и вдруг резко прерывает их оглушительным «мэндээ!» («здравствуйте!»), обращенным в сторону от публики. Мгновенно воцаряется тишина, дух, «сошедший» в шаманку, представляется собравшимся и называет свою этническую принадлежность.

После каждого такого знакомства ассистент усаживает шаманку и предлагает ей чай — как любому гостю. Дух, как правило, отказывается — довольно комично — и требует чего-то покрепче. Настояв на том, чтобы он все же выпил свою первую пиалу чая, ассистент подносит духу чарку спиртного, и тот залпом опрокидывает ее. Завязывается беседа духа с домочадцами: сын шаманки «переводит» не всегда разборчивые слова, которые произносит его мать, а иногда и сам отвечает вместо Батмөнх на повторяющиеся вопросы. Но если очевидная последовательность изгнания «козы отпущения» и принесения в жертву белого барана представляла собой ясный и целесообразный порядок действий, простую и гармоничную сюжетную дугу, то диалог с духами, напротив, идет тяжело, даже мучительно, ибо те изощренно глумятся над Дэмбэрэлом и его семьей. И даже хуже — если успех обряда вселил в домочадцев надежду на то, что все идет как надо и беды их скоро закончатся, то мертвые голосом шаманки заявляют, что положение семьи вряд ли изменится в лучшую сторону.

Батмөнх

Первыми сходят шаманские предки Батмөнх, те, что ручаются за ее компетенции и являются на каждый сеанс, чтобы объяснить, чему подвергают себя страждущие, передать последние новости из загробного мира или даже высказать свое мнение о прошлых действиях ритуалистки. Они чем-то похожи на духов-«связных» медиумов в спиритизме, хоть и не выражают свою природную инаковость через этническую экзотику или гендерную роль, диссонирующую с образом того, кто дает им голос. В нашем случае, как и во всем монгольском шаманизме, эти духи — предки самой шаманки: они принадлежат к той же этнической группе, и даже когда они иного пола, а такое случается, это едва ли сказывается на характере их проявления. Инаковость этих духов проявляется по-другому — через историческую дистанцию, легко заметную в том, как они говорят и чему удивляются: они используют архаичные выражения, которым участники обряда тоже должны научиться, и спрашивают горожан, почему в доме не разведен огонь или почему у семьи нет скота. Обычно эти вопросы берет на себя ассистент: с понимающей чуть лукавой улыбкой, опуская утомительные подробности, — по сути, обходя тему, словно в разговоре с очень старым человеком, которого уже не надеются чему-либо научить, — он описывает условия городской жизни современных монголов.

Однако в этот день в доме Дэмбэрэла и речи не идет о добродушии и ностальгии. Духи, один за другим вселяющиеся в Батмөнх, внушают собравшимся тревогу: они сообщают, что семью не просто сглазили — любой горожанин в Улан-Баторе знает, что нужно остерегаться дурного глаза, — а навели на нее тяжелую порчу. Прямо как майеннский заклинатель, чьи сеансы описала [273] Жанна Фавре-Саада и который сурово возглашает приходящим, что те не просто «под влиянием», а что на них «направлен удар» и что им «смерти желают», духи Батмөнх заявляют (вразрез с очистительным ритуалом, который разворачивается одновременно с этими беседами), что лечение будет куда сложнее, чем предполагалось.

Первых духов сменяют новые, в порядке, который сложно отследить; и никто уже не понимает, принадлежат ли они к обычным спутникам Батмөнх или это духи-самозванцы. Являются, например, умершие шаманы других народностей, не питающих к бурятам особой симпатии. «Буряты злы, только и делают, что колдуют друг против друга!» — вот что, по сути, говорят духи дербетов, баятов и узумчинов Дэмбэрэлу, каждый раз настойчиво требуя, чтобы он назвал свое происхождение. При этом духи то и дело ошибаются, как бы невзначай: «Дэмбэрэл, ты хотгойд?» — «Нет, бурят», — отвечает тот с нарастающей усталостью в голосе после каждого грубого оклика очередного мертвеца. «Ты — Дэмбэрэл? Гляди-ка, я думал, ты уже помер…» Обстановка откровенно тягостная, духи путаются в словах, переходят на непонятный язык, Дэмбэрэл в полной растерянности:

Сын Шимед Аравслын. Проклятие косматого деда. Нечто, явившееся из земли Царя Петра. Восемьдесят тысяч рублей, положи их себе в карман (шаманка протягивает руку, словно передавая что-то Дэмбэрэлу, тот делает вид, что берет). Пять динаров, сбереги их.

С появлением следующей группы мертвецов сеанс омрачается еще больше. Они также представляются шаманами прошлого, но это уже не предки Батмөнх: на сей раз это бывшие заключенные расположенной неподалеку тюрьмы Ганц Худаг, мрачного символа коммунистических репрессий, где содержали и пытали противников режима. Иными словами, шаманы — жертвы антирелигиозных кампаний, которые устами шаманки сообщают, что не покидают дом Дэмбэрэла с тех самых пор, как он здесь поселился. Это не вызывает у духов — ни этих, ни следующих — ни капли сочувствия, они лишь соревнуются в зубоскальстве: «Вот ведь скотина безмозглая! Подумать только — поселиться на костях!»

Он-то рассчитывал на ритуал, который очистит дом от мелкой скверны, а в его гостиной мертвецы толкаются локтями,