Антропология смерти. Погребальные обряды и призраки в мировых культурах - Грегори Делаплас

и так ясно — положительный результат). Быстро поняв, что сегодня ничего не выйдет, она уже думает о следующей встрече. Тем более что на месте ее ждет еще один неприятный сюрприз: едва войдя в театр, она нос к носу сталкивается с Гарри Прайсом [257].

Гарри Прайс тоже занимается исследованием феноменов психики; он состоит в Обществе, но его отношения с коллегами (в частности, с упомянутым выше Эриком Дингволлом) можно назвать скорее натянутыми. Чуть раньше, в 1925 году, он основал собственную, независимую и явно конкурирующую организацию — Национальную лабораторию психических исследований (National Laboratory of Psychical Research). Гарри Прайс (как, впрочем, и Дингволл) — бывший маг-иллюзионист, друг американца Гарри Гудини, с которым состоит в переписке. В области психических исследований он сделал себе имя на разоблачении некоторых «трюков», которые медиумы-мошенники используют для обмана публики: умение освобождаться от пут, будучи связанными, или, наоборот, играть на музыкальных инструментах (за занавесом) со связанными руками, переодевания для инсценировки призрачных явлений и т. п [258]. Прайс и Дингволл будут мериться в том, кто больше известных медиумов добавит в свою коллекцию трофеев, «демонстрируя» их жульнические приемы и вызывая ярость поклонников. Но этим их соперничество не ограничится: каждый будет поддерживать медиумов, чью «подлинность» ему придется отстаивать, яростно отбиваясь от обвинений в мошенничестве.

Пять лет прошло с тех пор, как в марте 1923 года Гарри Прайс взял под свое крыло молодую ясновидящую Стеллу К [259]. Прайс ревниво опекает свою протеже: в первые годы он создает вокруг нее «круг», участники которого подписывают с ним контракт о ежегодных взносах в фонд. Кроме того, договор содержал запрет на разглашение результатов сеансов без его согласия, равно как и на любое спонтанное вмешательство в процесс [260]. Стелла в основном демонстрировала физические феномены: температура в помещении, где проходил сеанс, незначительно снижалась, участники ощущали на коже легкое прохладное дуновение, от которого порой клонились стебли любимых ею цветов. Слышались стуки, передвигались предметы, изредка комнату озаряли короткие вспышки света [261] — феномены, порождаемые «физическими медиумами» (physical mediums), до странности похожи на проявления полтергейста. Со временем возможности Стеллы расширились до «спиритического» медиумизма (spiritual medium), и тогда она отдавала себя во власть духам, одалживая им свой голос.

Именно для этого она и отправляется с Прайсом в театр «Адельфи» тем вечером. Джун раздосадована: по недоразумению управляющий назначил встречи Брэкенбери и Прайсу на один и тот же час, вероятно, спутав их учреждения. Прайс проявляет великодушие, уступая место коллеге, — все равно сеанс, который он намерен провести, состоится позже, под покровом ночи. Оказывается, Брэкенбери и Прайс — давние знакомые и не всегда были в плохих отношениях. В 1926–1927 годах, еще до прихода в Общество, Ева вела с Прайсом — как и с Дингволлом — активную переписку, где они обсуждали сравнительные достоинства разных медиумов и способы их проверки. Но с тех пор как Ева заняла должность младшего научного сотрудника, они, кажется, все время путаются друг у друга под ногами, и каждый уверяет, что первым прознал о деле, в которое оба теперь вовлечены. Но в данном случае их подходы настолько различаются, что вполне могли бы дополнить друг друга.

В общем, Брэкенбери не видит смысла в медиумических сеансах: чего бы ей хотелось, так это побеседовать с Джун и ее подругами в привычной для них обстановке отдыха. Ей не с первого раза это удается: то их прерывают, то какая-нибудь из женщин не приходит на встречу. Наконец, 21 марта четыре женщины собираются в гримерке около половины седьмого — обычное время отдыха Джун. В камине горит огонь, и мало-помалу в комнате воцаряется тишина — все вопросы уже исчерпаны. Именно к этому и стремилась исследовательница, чьи усилия наконец вознаграждаются небольшим происшествием, которое наводит ее на возможную разгадку.

Когда Джун прилегла отдохнуть, мисс Эдгар устроилась в кресле возле ширмы, а я села рядом с ней. Она положила ноги на деревянный стул, и я обратила внимание на ее кожаные сандалии. Так, в тишине, прошло около получаса, и когда Джун, казалось, заснула, я отчетливо услышала странный звук, больше напоминавший тиканье, чем сухой стук, но слишком громкий и неровный для часов, карманных или настенных. Я разбудила Джун, и они вместе с мисс Эдгар подтвердили, что это был тот же звук, что и раньше, только приглушенный. […] Я заметила, что, когда мисс Эдгар снимала ноги с деревянного стула, звук смолкал, а когда клала обратно, появлялся снова; из чего я сделала заключение, что мисс Эдгар, сама того не замечая, слегка двигала ногами, и кожа сандалий, соприкасаясь с деревянным стулом, порождала то самое тиканье, которое они описывали как сухой стук, но которое в действительности не имело с ним ничего общего [262].

Как только звук под диваном — на самом деле не совсем такой, как описывали женщины, и не совсем из-под дивана — был выведен из области сверхъестественного (не более чем случайный скрип трения сандалий о дерево), Брэкенбери не составило труда объяснить все прочие составляющие этого «случая». Толчки, которые чувствовала Джун, словно кто-то пинает диван снизу? Просто пружины старого дивана — они иногда застревают в сдавленном состоянии и внезапно разжимаются. Беспричинный перезвон чайных чашек? Скорее всего, вибрации грузовиков, проезжающих по брусчатке Стрэнда. Шелест цветов в букетах? Не иначе как окно забыли закрыть. Стук в дверь, за которой пусто? Явно чья-то шутка — проходившего мимо капельдинера или одного из театральных озорников.

Таким образом, метод расследования Евы Брэкенбери работает через редукцию, последовательно разбирая на части элементы, которые очевидцы воспринимали как единое целое. Если каждому знаку гипотетического полтергейста или любого другого сверхъестественного явления можно найти простое объяснение, то, согласно принципу экономии мышления, его и следует выбрать. Даже если сложение всех этих частных объяснений явно не передает цельности коллективного опыта, о котором говорят очевидцы, и даже если это означает признать их всех идиотами. И какая, в сущности, разница — тот ли стук и оттуда ли доносится; что за важность, если так и осталось загадкой, почему толчок из-под дивана и звук удара всегда совпадают; не говоря уже о том, что Джун прекрасно знает, как грохочет грузовик по мостовой и как шуршит в цветах сквозняк… Если феномен можно разложить на простую сумму составляющих его элементов, то, по мнению Брэкенбери, незачем продолжать считать его целостным. Иначе говоря, если нечто можно разобрать на части, значит, оно не единое и тем более не самостоятельное явление.