Антропология смерти. Погребальные обряды и призраки в мировых культурах - Грегори Делаплас

Молли Голдни, Кеткары постепенно скатываются в суеверия, укорененные в коллективном сознании Индии, и потому начинают верить в призраков, одушевленные предметы и колдовство, вместо того чтобы признать вину собственного сына. Интеллектуальные компетенции доктора Кеткара должны были бы оградить его от предрассудков, в которых он сам поначалу обвинял нанимателей Рамакришны и людей, разносивших истории о семье Дамодара, но его разум, по словам Молли, сдался, уступил натуре, «до мозга костей пропитанной» суевериями. Что же до его супруги и мисс Кон, то они в глазах исследовательницы являют собой наглядный (и прискорбный) пример того, как подобные заблуждения способны расползаться из культуры в культуру. Мадам Кеткар глубоко усвоила обычаи страны, ставшей ей домом, вполне ожидаемо, что она разделяет воззрения мужа. Намного удивительнее, как могла заразиться суеверием Хетти Кон: как преподавательница-англичанка с немецкими корнями могла столь глубоко уверовать в то, что стала жертвой потусторонней мести, когда речь шла всего лишь о банальных подростковых выходках? Единственное, чем можно помочь этой семье, чьи страдания, впрочем, совершенно реальны, это направить Дамодара к психологу. У Молли есть на примете специалист в Бомбее, работающий по методике Куэ [247]: на данном этапе, как она считает, речь уже не о том, чтобы убеждать или хотя бы взывать к рассудку, тут остается только перепрограммировать.

Совершенно другое объяснение каскада феноменов, обрушившегося на домочадцев, мы находим в подробнейшей хронике Хетти Кон. По ощущениям Кеткаров, их заражают мертвые, а точнее, жажда мести одной из них — мачехи Дамодара и его братьев, которая (под воздействием колдовства или без него) заставляет детей своего мужа расплачиваться за то, что у нее — несправедливо! — отняли возможность вырастить собственного сына. Для семьи Кеткар это не предрассудки, а ежедневная реальность, которую, как они сами охотно признают, трудно разделить с посторонним, особенно с таким, как Молли Голдни, совершенно не склонная к эмпатии, — и эта реальность оставляет в доме вполне материальные следы. Духи и впрямь порой как будто играют на руку Дамодару и его брату: младший, кажется, использует их, чтобы сблизиться с Рамакришной, старший же, напротив, — чтобы держаться от Кеткаров подальше; мы не сможем до конца узнать всех мотивов, которые явно толкают детей тут и там использовать в своих целях (а кто бы не поступил так же?) вдруг свалившуюся на них власть.

Но правда и то, что в большинстве случаев из-за этой истории они попадают в крайне невыгодное положение. Что за резон такому одинокому сироте, как Рамакришна, лишаться всякой подработки, какую он только находит, — и в итоге прослыть совершенно не годным к найму? А потом снова испытывать судьбу, когда приемный отец брата берет его под свое крыло? Какую такую цель мог бы преследовать Дамодар, пытаясь подражать брату (и, заметим, весьма успешно), чтобы разрушить свой новый дом на глазах у явно заботливых родителей? И наконец, с какой стати родители — да и мисс Кон — позволили бы двум подросткам себя одурачить? Версия о психическом расстройстве потребовала бы, вероятно, более обоснованной диагностики (и сегодня практически невозможно ее отстаивать, имея на руках лишь те данные, которые до нас дошли), но она предполагает, что все трое братьев — Лакшман, Рамакришна и Дамодар — страдали одинаковыми расстройствами, которые проявлялись одними и теми же необычными симптомами.

Если мы не готовы безоговорочно принять две «теории» Хетти (месть мачехи и колдовство из зависти), то заключение Молли (все это — суеверия) представляется невыносимо редукционистским. Воздержаться от однозначных выводов — вот что самое трудное в этом деле, как и в других случаях одержимости, когда мертвые являются одним и ускользают от других [248]. Чтобы описать ситуацию, пережитую семьей Кеткар и задокументированную сначала мисс Кон, а затем Кэтлин Голдни, то есть отдать должное всей сложности того, что происходит между очевидцами и теми, о ком они говорят (работодатели Рамакришны, первая семья детей, ясновидцы и целители), нужно принять все позиции высказывающихся, не вставая ни на одну из них полностью и окончательно. Однако нельзя — и это очевидно — совершить какой-либо речевой акт, произнести или написать какой-либо текст (составить отчет в научное общество, написать книгу по антропологии или просто сказать: «Мертвые возвращаются»), нельзя даже наметить малейший осмысленный жест, не заняв при этом определенной позиции высказывания. Любое высказывание неизбежно связано с точкой зрения. Таким образом, задача антрополога, с которой блестяще справляется Жанна Фавре-Саада в своем классическом описании колдовства во французском Майенне [249], — перемещаться среди множества актов (речевых или иных), составляющих событие, наполняя собственный текст — рассказ о происходящем — все новыми красками за счет уникального вклада каждого участника.

Таким образом, этнографическая работа предполагает поиск таких описательных средств, которые позволят как можно дольше держать открытым пространство оценки, продлевать время исследования, чтобы не давать слишком поспешных заключений о сути событий, — иначе мы рискуем слишком быстро свести описание к той или иной позиции (это призрак / это суеверие). Если и существует некий повествовательный талант, на который в подобных случаях может претендовать этнограф, то это, безусловно, способность совмещать несовместимые возможные явления в мире, где они происходят, а точнее, в мире, который они сами своей противоречивостью и формируют. Ведь мертвые своим появлением, а в данном случае — своим настойчивым присутствием, неотвязно следуя из семьи в семью, из дома в дом, от человека к человеку, то и дело спутывают все карты. И если они — как призраки — выполняют некоторую работу, то она заключается в следующем: феномены в жизни Дамодара и его братьев подрывают базовое разделение понятий, которое структурировало реальность, и, разрушая его, выставляют это разделение напоказ.

Возьмем для примера оппозицию между суеверием и разумом: у подданных Британской империи эта оппозиция лежит в основе множества различий — «расовых» различий между изначально рациональными англичанами (при условии, что те образованны и психически здоровы) и по сути своей суеверными индийцами («как бы они ни были образованны на бумаге»); а также кастовых и классовых различий между просвещенной элитой (как доктор Кеткар) и отсталыми торговцами (вроде нанимателей Рамакришны). Через два года непрерывных явлений образованные англичане набираются «суеверных» идей, интеллектуалы начинают мыслить как лавочники; узы солидарности связывают англичан и индийцев, с одной стороны, и индийцев разных классов и каст — с другой; тогда как англичан одного круга (преподавателей и чиновников) или интеллектуалов, переживших разный опыт, вдруг разделяют мировоззренческие пропасти. Теперь понятия разумности и суеверия нуждаются в пересмотре.

Удивительно и то, что мертвые — в частности,