Решающая схватка - Тихон Данилович Астафьев

на то, что с этого времени его отношения с женой станут лучше. Не стали. Напротив, только узнав, насколько ограниченна Татьяна Шелковникова, Столбов понял, какую женщину потерял. Его любовь к Людмиле Александровне стала еще серьезнее.

Столбов не просто вернулся к ней, а предложил развестись с мужем, сказал, что она по душе его матери.

«Когда ты с ней, ты становишься разумнее, — говорила мать. — Она возьмет тебя в руки».

После защиты Владимир вместе с Людмилой Александровной должны были уехать в Рязань, где ему обещали хорошее место в крупной организации Минстроя.

С перспективой на выдвижение. Там работал знакомый Петра Ивановича.

— Он тебя бросит в Рязани, — сказал Андрей Мартынович.

— Поздно, я жду ребенка, — ответила Людмила Александровна. — И я уеду.

А через день она увидела Андрея Мартыновича в парке с матерью Татьяны Шелковниковой. Дома она спросила мужа, о чем они шушукались.

— Скоро узнаешь, дорогая.

И она узнала.

20

Афанасий Петрович Густов сознавал, что теперь даже самые мелочные столкновения его со Столбовым высекают искру.

Конфликт из-за сына отставника произошел сразу после того, как проводили на пенсию проректора Сорокина, а на его место назначили одного из деканов.

События, как это часто бывает, после долгой спячки забили ключом. Ректору подсказали сверху (там у Столбова была рука), что на свободную должность декана Петр Иванович, без сомнения, наиболее достойный кандидат. Ректору удалось выговорить немалую уступку. Столбова оформили на эту роль временно.

«Не повредит, знаете. Посмотрим, как впишется, как покажет себя».

Впрочем, никто не сомневался, что воздвигнутый Панкратовым заслон Петр Иванович собирается взять штурмом.

Не успел Столбов сесть в новое кресло, как ушел из института заместитель декана. Ему предложили место с повышением.

К удивлению многих, Петр Иванович великодушно предложил Густову исполнять обязанности замдекана. Больше всего он удивил этим Густова. Сказать, что Столбов сделал это из соображений политики? Какой же? В конце концов Густов ведь мог и закрепиться на должности, и тогда они снова оказались бы в одном мешке.

Цель держать Густова всегда под рукой, на виду? Вряд ли. К не меньшему удивлению друзей и недругов, Афанасий Петрович отказался принять этот дар. После десяти лет такой же лямки на заводе начинать с зама было слишком поздно. Тому, кто собирался осмыслить то, что накопил, суета была противопоказана.

— Только временно, до подыскания человека, — сказал он Столбову.

Так они оба и пребывали в положении временных, а старик Панкратов выжидал, не без тайной надежды на естественный отбор.

Сын полковника, лоботряс и бездельник, разлагал Густову ребят, но еще больше пакостил другим преподавателям. У Лавровой как-то увел с семинара больше половины группы с самого ответственного занятия, бахвалился, что эта фифа трояк поставит, куда она денется.

Женщина лезла из кожи вон, чтобы успеваемость в группе была не хуже, чем у других, не хуже, чем у того же Крупкина, который как член приемной комиссии отобрал себе лучших ребят, ей же достались средненькие. И вот в то время, когда многие из них начали выбиваться из заурядности, хлыщ стал подтачивать ее труды.

На лекциях и семинарах Густова он вел себя не лучше.

Он не выполнил и трети заданий, не был на половине семинаров, а на лекциях играл в «морской бой».

Афанасий Петрович с наслаждением поставил ему «два».

Когда лентяю выставили на экзамене такие же оценки Лаврова и Козлов, наглость его не уменьшилась.

— Перетопчемся, — сказал он ребятам.

— Работа экономиста для него слишком трудна и кропотлива. Я буду готовить приказ об отчислении, — заявил Густов.

— Конечно, конечно, — согласился Столбов. — Когда подготовите, покажете мне.

Спустя четверть часа Густов принес приказ. Столбов прочитал.

— Неплохо бы показать ректору.

Показали.

— А вы, собственно, зачем пришли? — спросил многоопытный Панкратов. — Разве студент номенклатура ректора? Я соглашусь со всяким вашим решением, но принимайте его сами.

— Да мы… мы хотели сказать, Григорий Петрович, что он не так уж… что, пожалуй, можно было бы и оставить его. Выдать ему последний предупредительный звоночек. Как вы думаете?

Густов вытаращил глаза.

Когда вышли от ректора, Столбов сказал:

— Поверьте, дорогой Афанасий Петрович, так будет лучше. У меня опыт. А сын и отец пусть пока думают, что приказ мы подпишем. Придут к вам, разумеется, просить, и вы объявите, что последний раз прощаете.

Во время этого последнего «китайского» предупреждения сын полковника смотрел на Афанасия Петровича отмороженными глазами и говорил, что не мыслит своей жизни без экономической науки.

Папаша тоже явился, делая вид, что судьба сына в руках Густова, хотя преотлично знал, что приказ никогда подписан не будет.

Это случилось в январскую сессию. А в июньскую бездельника все-таки выставили из института. Он попал в вытрезвитель.

Другой сноп искр вызвала история с дипломницей.

Она училась на заочном отделении и попала в группу дипломников Столбова по просьбе бывшего проректора Сорокина. Когда же Виктор Викентьевич ушел на заслуженный отдых, Столбов сразу поставил вопрос о ней, как говорится, ребром.

— Среди присутствующих найдется не один педагог, более опытный, нежели я, но если никто из вас не даст согласие стать ее руководителем, я вынужден буду просить декана заочного факультета отчислить Беломытцеву из института. Она не умеет высчитывать даже проценты, а мне, представьте, заявила, что я не наблюдал уборки картофеля и потому не в состоянии понять ее таблицы.

Афанасий Петрович переглянулся с Алексеем Замаховым.

— Я возьму ее, — сказал Густов.

Проценты она действительно высчитывать не умела. В ее таблицах обнаружилась масса арифметических ошибок, но сами таблицы были не столь глупы, как показалось Столбову.

После десятилетки она работала бригадиром овощеводческой бригады, а потом переехала с мужем в город.

Ее рассуждения поражали порой здравостью анализа.

Лаврова взялась бегло пройти с нею школьную математику и скоро добилась того, что женщина высчитывала проценты в уме. Ошибки в таблицах тоже исчезли. Труднее удавалось приглаживать ее сельский выговор.

Поднимаясь по лестнице то к Густову домой, то к Лавровой, дипломница раза два сталкивалась с Петром Ивановичем.

— Ему бы хвост, он бы самого себя по бокам настегал, — говорила она Густову.

Афанасий Петрович взял ее с собою в Островки, чтобы на материалах колхоза пополнить вторую главу. В Островках еще в прошлом году начали механизировать сортировку и погрузку. Любопытно было сравнить затраты на один центнер при ручных и механизированных операциях.

Густов со студентами приехали в колхоз немного раньше с расчетом оборудовать несколько классов недостроенной школы под жилье: тянули электропроводку, стеклили окна, красили полы, рамы, двери, завозили раскладушки и постель.

Перед самым выездом ребят в