Решающая схватка - Тихон Данилович Астафьев

поле пришли зампред Постников и директор школы, грузный мужчина на протезе. Они ни о чем не просили, только сказали, что если не уложить до начала дождей двести метров газовых труб, школа в этом году сдана не будет.

— А на сколько гектаров вы нам урежете площадь уборки свеклы? — спросил Замахов.

— Алексей Ильич, вы нечетко формулируете вопрос. Что значит урезать? Скажите прямо: сколько разрешается погубить свеклы? Она же уйдет под снег, — ответил Постников.

Решили бросить пятнадцать человек на изолировку труб и рытье траншеи, а рабочий день остальных удлинить на час.

Погода стояла сухая, солнышко еще пригревало, и работать было одно удовольствие. Только бы выхватить свеклу до дождей. Уж кому-кому, а Густову было известно, как убирать свеклу в осеннюю слякоть. Пока мать не дала ему образования, свекла кормила и его, и ее, за свеклу платили деньги, за нее выдавали сахар.

Десятиклассник-тракторист старательно подпахивал рядки, студенты вытаскивали корни за могучую ботву, обивали с них землю и сносили в кучи, где три колхозницы обрезали мясистую зелень ножами.

В колхозную столовую ездили на открытой машине, сидели в кузове на подстилке из новой соломы. На ухабах проселка нещадно подбрасывало. Крайние держались за борта, а те, кто был в середине, валились друг на друга, девчонки визжали, ребята обхватывали их и не отпускали, пока не получали по рукам.

Обедали с волчьим аппетитом, почти все просили добавки. Девчонки боялись, что располнеют на щах с курятиной и картошкой, и по утрам обмеривали талию поясами от платьев.

Вечером те, у кого оставались силы, шли в клуб и танцевали под радиолу или смотрели стародавние фильмы, которые привозил на своей пропыленной автомашине колхозный киномеханик, а те, кому колхозная работа была в новинку, валились на раскладушки и спали до утра без задних ног. В субботу и воскресенье за крайним порядком на выгоне слышалось бренчанье гитары и недружные хриплые голоса. Молодежь на выходные притекала из ГПТУ, со строек, с Батыя (так называли здесь расположенный в двадцати километрах металлургический завод; говорили, что он был построен на том месте, где стояли кибитки хана Батыя).

О тех, кто приезжал с Батыя на субботу и воскресенье, Замахов сказал, глядя с балкона вниз:

— Не жалей, Вениамин. Пустые люди. Легкая фракция.

Сидели в новом двухэтажном доме колхозных специалистов в просторной квартире Постникова, ожидая, когда Ирина Сливкина (она сохранила свою фамилию) накроет на стол.

Лаврова приглядывала за ее двухлетним мальцом, который настойчиво потчевал сибирскую кошку капустой.

— При чем здесь легкая фракция? — горячился Постников. — Ты же экономист, а рассуждаешь как дилетант.

Лаврова стала доказывать, что человек многому научится у машин.

— Скучная в том веке будет жизнь, Елена Николаевна.

— А в этом веселая? Много ли вы сегодня из траншеи земли выбросили? Мы вон с Ириной до сих пор помним, как месили раствор на целине. Припоминается, и вы там были.

— Ну он-то всего несчастных двадцать дней, — сказала Ирина, подавая жаркое.

— Двадцать пять.

— Пусть двадцать пять, но в роли наблюдателя. Опекал Столбова.

— Прошу точнее, не опекал, а держал на поводке, чтобы не резвился, не выплачивал «сухие» и т. д.

И тут беседа перекинулась на темный случай с Владимиром Столбовым. Ирина и Елена склонялись к мысли, что Владимир запутался в женских юбках. Вспомнили его связь с женой Крупкина.

— А вы знаете, ведь Крупкин недавно сидел вот за этим столом, — проговорил Постников, улыбаясь во всю свою добродушную физиономию. — Точнее сказать, я сам его сюда затащил, как только узнал, что он приехал с институтскими. Можно сказать, для формального примирения. Вы ведь все помните, что на четвертом я его оскорбил действием. Он неделю ходил с синяком. За бутылкой портвейна он признал, что любопытство его в прошлом было не совсем уместным. Подбил меня на эту гадость, говорит, Владимир Петрович. Ситуация была такая, не мог я отказаться. Кандидатскую писал, а папаша его — руководитель. Я знаю, говорит, меня тогда никто не жалел, а Владимир Петрович даже насмешничал. Он шутник был.

— Ходят слухи, что Петр Иванович уговаривает Людмилу Александровну перейти жить к ним. Хочет воспитывать будущего внука.

— Тогда Андрею Мартыновичу придется уезжать.

— Уезжать! — воскликнул Вениамин. — Тогда вы его не знаете. Он терпелив. Ох, как терпелив! Он еще возложит цветы и на могилу самого Петра Ивановича. По крайней мере, я ощутил в нем это желание.

Густов был рад уехать из города в дни милицейских опросов. Столбов уже косился на него за то, что следователь вызвал первыми именно Густова и его друзей.

От постоянных стычек угасали минуты рабочего настроения. Неприятнее всего было ожидать очередную занозу. Вонзить в Густова крупную смертельную шпильку Столбову не позволял из административных соображений старик Панкратов, но помешать Петру Ивановичу изводить Густова массой мелких заноз он не мог.

Круглый розовый паренек Петяша Столбов оказался злопамятным. В сорок шестом студенты из бывших фронтовиков месили раствор, чтобы поправить ступеньки входа в институтскую библиотеку. В свое время сюда упала мина и здорово их расковыряла. Будь снаряд потяжелее, ремонтировать порожки уже не пришлось бы.

Круглощекий Петя, у которого имелось врачебное освобождение от физических работ (Густов был убежден, что бумажка получена по знакомству), перепрыгнул через ступеньку, чтобы не повредить еще не затвердевшего бетона, и скрылся в читальном зале. Ребята вкалывали, а он загружал голову мудрыми мыслями. Он был усидчив и трудолюбив. Уже тогда он ходил куда-то на завод и помогал плановику составлять настоящие месячные и квартальные планы. Не из-за копейки. Он был обеспечен. Уже тогда он готовил себя в науку.

Спустя час-полтора изнуренные ребята, сняв пояса с гимнастерок, сидели на затвердевших порожках и раскуривали дешевую горькую «Волну», папиросы толщиной в спичку. Петяша выходил из библиотеки с тетрадью конспектов. Густов с трудом поднялся, чтобы пропустить его. Пайка была жалкой, к вечеру едва хватало сил держаться на ногах.

— Ты бы потерпел, амикус, мотаться туда и обратно, — сказал ему Густов. — Академики живут подолгу, места все замяты. Не надо торопиться.

— Здоровье у тебя плохое, Петя, грудь слабая, не долезешь, — добавил тощий парень с бухгалтерское факультета.

Столбов презрительно повернул к ним голову.

— А если долезу?

— Все равно свалишься вниз. Как кирпич с девятого этажа. Ты же без цемента. Голенький.

— А цемент — это ты?

— Да, я, — сказал Густов.

Петяша вряд ли забыл этот разговор. Густов не забыл.

Если бы не ректор, Афанасий Петрович не удержался бы на кафедре и года. Капитан Панкратов (до войны доцент) и лейтенант Густов были артиллеристами и служили в одной части. Они вернулись