Решающая схватка - Тихон Данилович Астафьев

Лаврова исказила их слова, что они имели в виду совсем иное, не взятки, а плату за репетиторство. Их новые объяснения в папке у Андрея Мартыновича. А если бы они по молодости заупрямились бы? А если бы начали настаивать на своей ошибке?

Голос вышел из-под контроля Степашкиной и сделался крикливым. Казалось, она готова наброситься на Лаврову и вцепиться ей в прическу.

— Таких надо гнать в шею из института, — закончила Степашкина и пошла между рядами кресел на место.

Ее фигура была сухой, жилистой, на шее вздулась вена.

Сразу взял слово Андрей Мартынович Крупкин. Чувствовалось, что сценарий собрания тщательно разработан.

Профорг сказал, что Елена Николаевна без уважительных причин затянула выполнение ответственного задания, много драгоценного времени, следует согласиться с Антониной Ивановной, отдала изысканиям совсем иного рода, нежели научные, что ее докладная бросила тень на коллектив кафедры и ее руководителя, что все потрясены ее поступком, и т. д. и т. п.

Его кисленький голосок звучал твердо, фразы соскакивали с языка легко и ловко, а лицо сияло удовольствием. Не чувствовалось и тени того потрясения, о котором он говорил. Уже в первый день Андрей Мартынович, наверное, объявил супруге, чем занимался ее сердечный друг: ясак с граждан собирал!

— Я просто не вижу дальнейшей возможности для пребывания Елены Николаевны в нашем коллективе, — сказал в заключение Андрей Мартынович.

За огромным окном сгущались сумерки. Ветер гнул верхушки тополей, хлопал створками окон, доносил приближение дождя. По водохранилищу разгуливали чугунные волны.

В детстве Елену обижал брат. Он не завязывал ей коньки, когда она просила. Тогда она принималась ныть, не давала ему спокойно читать книжку, он не выдерживал, в сердцах давал ей трепку, но в конце концов смягчался и завязывал ей коньки. Радостная, она мчалась на озеро и носилась там дотемна. Брат колотил, но жалел.

У взрослых другие правила.

За Крупкиным выступила Любарская. Говорила она, глядя в проход между креслами, мимо людей.

По ее мнению, добросовестная работа и кляузничество несовместимы. Если человек честно работает, ему некогда заниматься склоками, а если кляузничает, ему не до работы.

— Приложи Лаврова только половину тех усилий, которые она затратила на собирание кляуз, договор давно был бы выполнен. К сожалению, она думала не о теме. На ее месте я подала бы заявление об уходе по собственному желанию.

— Как вы и поступили в свое время, — заметил Замахов.

В углу у окна хихикнули.

Любарская резко повернула голову к насмешникам. Граненые серьги в ее ушах гневно качнулись, но она подавила в себе негодование и твердым шагом направилась на свое место в третий ряд.

Потом говорил рыхлый Васяня. Он мямлил о том, что поступать так, как поступила Елена Николаевна, весьма дурно, неэтично и что он, Квашнин, в общем тоже присоединяется.

— К чему? — спросил Замахов.

— Ну, к выступавшим… Не к Лавровой.

За окном стало почти совсем темно. Ворвался сильный порыв ветра. Чтобы ветром не разбило стекол, закрыли створки окон. Зажгли второй ряд лампочек.

Неожиданно для Петра Ивановича попросил слова доцент Степичев. Его выступление сценарием не было предусмотрено.

— Признайтесь, Елена Николаевна, что писать такого рода бумажки, как ваша докладная, весьма необдуманно. Вы поторопились. Поверили детям, им и по восемнадцати нет, еще не отвечают за свои слова. Сказали они по легкомыслию. Им простительно. Как-никак понесли расходы за репетиторство, жалко средств. А вам, зрелому человеку, педагогу, члену педколлектива вуза, следовало думать и о чести кафедры, и о добром имени своих товарищей. Этим пигалицам легко. Сегодня сказали, завтра уточнили, а коллективу, а руководителю кафедры? Все ли теперь поверят в отказ этих девчонок? Кое у кого может и сомнение возникнуть. Злые языки могут говорить всякое, а как теперь поправить все это зло, как восстановить доброе имя умершего и его отца, отдавшего всю жизнь работе в нашем институте, воспитавшем сотни студентов, которые теперь с честью работают в народном хозяйстве?

Вы только подумайте, какой поступок совершен вами.

И можно понять тех, кто негодует здесь, можно понять тех, кто требует избавить коллектив от вашего присутствия.

И я должен бы разделить это мнение.

Но если взглянуть на дело с другой стороны, то ведь и сама Елена Николаевна была введена в заблуждение этими девицами. Разве она собиралась преднамеренно чернить умершего, его отца, коллектив института, где сама работает, в конце концов, очернить своего супруга, который был другом Владимира Петровича и вместе с ним восполнял у таких же девиц, как эти, пробелы школьного образования? Я думаю, что подобных намерений у нее и в мыслях не было. Вы слышали ее отчет по хоздоговорной теме. Она многое сделала. Приятно было слышать мнение представителя завода о нашей кафедре, лично о Елене Николаевне. Я считал бы правильным, если бы Елена Николаевна принесла Петру Ивановичу и кафедре свои извинения, объяснила бы, что она была грубо дезинформирована девицами и допустила ошибку, которую в дальнейшем никогда не повторит. При этих условиях, как мне представляется, можно было бы ограничиться объявлением ей выговора. Она еще молода и в состоянии сделать правильные выводы из этого заслуженного наказания.

Бедный Сергей Анатольевич, он хотел сделать как лучше, никому не нанести ущерба, сделать так, чтобы и волки были сыты, и овцы целы.

Если простят, то пятно уже не отмыть. Стыдно будет смотреть людям в глаза. Ярлык склочницы останется. Все равно придется уходить из института. Густов и единомышленники ждали. Если Лаврова поторопилась, если речь в самом деле шла о репетиторстве, можно было только пожалеть, что Лаврова поддалась эмоциям и положила на бумагу домыслы, а не факты. Если же она правильно поняла девочек, то тем хуже для организаторов суда.

За окном полил тяжелый плотный дождь, он гулко стучал по железным крышам, карнизам подоконников, вдребезги разбивался об асфальт. Все ждали, что скажет Лаврова.

Аркадий Васильевич ждал вдвойне. Вариант Степичева представлялся ему идеальным. Он с надеждой взглянул на Елену.

Она медленно встала, обвела взглядом зал.

— Скажу с места… В докладной записке я ничего не выдумывала, никого порочить не собиралась. Я не написала там и половины того, что мне рассказали девушки.

Дождь хлестал по окнам аудитории.

— Их было не двое, а десять человек, и все они переписывали работу с готового решения.

Раздались негодующие возгласы приверженцев Петра Ивановича. Громче всех был пронзительный голос Степашкиной.

Петр Иванович вскочил.

— Возмутительно… Не нахожу слов… Мы не можем и минуты оставаться на одной кафедре.

Медленно поднялся Густов.

— Андрей Мартынович, прошу вести собрание в рамках устава. Не следует разрешать кое-кому недостаток доводов восполнять криком.

Столбов