Решающая схватка - Тихон Данилович Астафьев

того юриста, к которому вы ходили. Он сказал вам правду. Вам не следует зачеркивать единственную вашу надежду — добровольное заявление дочери. Если вы его зачеркнете, то для вас остается лишь то, что написано выше примечания.

О том, что Секретарев ходил к юристу, тоже рассказала непосредственная Ольга.

— Пока ваши показания не записаны и не стали документом, уничтожающим вашу причастность к заявлению дочери, торопитесь.

— А мне разрешат сначала ознакомиться с тем, что написала супруга?

— Вы получите такую возможность, только став обвиняемым. Они пользуются в конце следствия правом прочитать все материалы дела. Вам, по-видимому, не следует ждать такой возможности.

— Вы сразу сообщите на работу?

— Не надо мерить палочкой: глубоко ли, не утонешь ли? Если вы присоединяетесь к заявлению, скажите, если нет — мы запишем ваши показания.

Секретарев взял лист бумаги, шариковую ручку.

За Варгузиными инспектору уголовного розыска Семенихину пришлось ехать еще раз. Мать и дочь рассказали ему все по дороге. Лейтенант с улыбкой приводил им такие подробности, что у них уже не оставалось сомнения в том, что в милиции все знают. Они поняли, что арестовывать их не собираются.

В райотделе их показания были записаны на магнитофон.

Секретарев, а вслед за ним Варгузина-старшая показами в присутствии понятых места, где вручали Владимиру Петровичу плату за гарантию. Эксперт заснял оба выезда на цветную пленку.

Секретарев вышагивал к садовой скамейке, где отдавал деньги, важно, с достоинством, Варгузина шла к помещению тира виновато, бочком, не поднимая глаз. Супруга Секретарева призналась лишь после того, как прочитала показания мужа. Такой змеи Портнов еще не видел. Одна желчь.

— Напрасно из-за чепухи столько шума, все так делают, — сказала она, подписывая протокол, который начинался с наглой фразы о том, что подать заявление порекомендовали дочери она с мужем.

Вечером из райотдела следователи, инспектор и участковый вышли вместе.

— Ну и поговорил ты с ним, — сказал Кирюшатов.

— Ничего, еще спохватится.

— Поздно, — сказал Семенихин, сдерживая быстрый пружинистый шаг. Коллеги шли для него слишком медленно. — Рыбник поставлен теперь на шурупы.

— Не спеши, коза, все волки твои будут, — усмехнулся Тягниряднов. — Хорошо, что Семен на коллегии.

Утром Портнов представил Окаемову объяснение.

— И что же ты написал? — проговорил подполковник, надевая круглые очки. — Я так и знал: ничего, значит, не нарушал, все делаешь правильно. Уведомление прокурору, значит, выслал. Вот что, Портнов: сдай материал по институту Костромину. Наша работа — пахота, а ты слишком резвый, и плуг разобьешь, и себе ноги переломаешь.

— А дело швейников?

— Им занимайся. Твоя волокита никому не нужна. Вот закончишь, тогда и разберемся, почему ты дело пять месяцев тянешь, почему только на пятом месяце ревизию по заводу назначил. А где же ты, корифей, раньше был? Ты за пять месяцев больше жалованья получил, чем эти жулики украли. Такие волокитчики, как ты, — они для казны накладней шелковниковых. Что ты смотришь на меня, как будто у меня что-то расстегнуто?

— Вам показалось, Семен Семенович. Можно идти?

— Иди.

Кирюшатов уехал в лабораторию за актом дактилоскопической экспертизы по делу Безменова, обещал быстро вернуться, но задерживался. Портов собрал бумаги в папку и отправился в прокуратуру. Шел главной улицей. Пойма внизу уже очистилась от белого тумана. Город на том берегу уже не казался невесомым, четкость кирпичных форм резала глаз, голые песчаные пляжи тянулись вдоль берега унылой желтой каймой, по дамбе от берега до берега двигался конвейер машин. В этой ленте не было поломок и заторов. Аварии были только у него.

Портнов остановился у гранитного парапета. Никакой загадочности и неясности. Все беспощадно отчетливо. Словно распахнулась завеса жизни и открыла ему горький смысл бытия: жизнь — неоглядное поле стычек, в одном месте побеждает правое, в другом виноватое, и побеждает порой не на один день; подлецы проигрывают только в конечном соотношении побед и поражений, уходят в норы, дают новые штаммы и разновидности, могущие некоторое время существовать в неблагоприятной среде, и существовать отнюдь не тихо, а отращивают когти и зубы, и никто не даст ему вексель, что Семен не сожрет его вместе с ботинками. Ну что ж, как говорится: и что положено кому… Окаемов не увидит его спины.

Получив у заместителя прокурора санкцию на обыск, Портнов вернулся в райотдел и, к своему удивлению, столкнулся в коридоре с ассистентом Лавровой. Она ждала его. Вошли в кабинет.

— Присаживайтесь. У вас что-нибудь срочное?

— Срочного уже ничего нет. Из института меня уволили, спешить некуда.

Одну уволили, другой ждет, когда его уволят. Союз побитых. Впрочем, Лаврова как будто не очень упала духом.

— Я хотела вам сказать… Возможно, пригодится при разбирательстве.

Ни жалоб, ни упреков. Это хорошо. И вдруг посмотрела на него грустными темными глазами.

— У вас тоже неприятности? Аркадий Васильевич предупредил, что скоро вам будет дело только до самого себя.

— Вы ему по-прежнему рассказываете о ваших визитах сюда?

— Он ушел от меня. Кто станет жить со склочницей?

Она, пожалуй, пришла узнать, не скис ли Портнов, на кого она возложила все свои надежды, выяснить, с тем ли она связалась, тому ли целый час рассказывала о самом больном, что было на душе, или Портнову теперь дело до самого себя и ее ловкий муж прав.

— Оля мне все рассказала о разговоре с вами, о диктанте. Я, собственно, пришла… Оля была у Столбовых, когда Петр Иванович с женою отдыхали на юге, Володя предупредил ее, к какому из трех экзаменаторов подходить на устном. Она передала ему за устный две купюры по пятьдесят рублей, это помимо тех семисот, завернула в листок, вырванный из общей тетради.

Пострадали в свалке пока только двое: Портнов и эта смуглая женщина в куцем платье. Они лучше, чем все, понимают друг друга, хотя почти незнакомы. Они теперь как две шестеренки, которые должны входить зубцами друг в друга, чтобы двигатель работал мощно, без перебоев. Только тогда машина не сорвется с крутого подъема и не покатится вниз, переворачиваясь через кабину.

— Когда Оля уходила, то видела в зеркале, как он вытащил купюры, а пакетик сунул в альбом с фотографиями. Альбом положил в нижний ящик книжного шкафа.

— А вы не поинтересовались, где теперь общая тетрадь? — живо спросил Портнов.

— Та, откуда вырвала?.. Не спросила. Но я могу узнать. Это нужно сейчас же?

Ее не надо ни о чем просить. Она все отлично понимает. Следователь кивком головы подтвердил: сейчас же. Она молча встала и ушла. Когда нужно действовать, не следует болтать.

Вернулась Лаврова в одиннадцать, а почти вслед за нею вошли веселые Кирюшатов и Семенихин. Заключение экспертизы