Решающая схватка - Тихон Данилович Астафьев

Светланы Семеновны. Она будет экономистом, а то, глядишь, и птицей покрупнее. Друзей у подполковника навалом. А тот, чье место она заняла, скоро утешится. Мало ли что мы забираем себе в голову, когда молоды. Иной на перекрестке с жезлом стоит, а он, может, несостоявшийся Ломоносов. Зато другой как на дрожжах подымается. Вроде Семена. От постового до начальника отдела. Двести человек под рукою. Мог бы и повыше залезть, осиль поглубже науку. Хитер, а наука не далась. Но он не упал духом. У другого, смотришь, много мыслей, а у этого поменьше, зато все прямые и крепкие, как дубы. Не расшатаешь. Что задумал, то сделает.

По крыше дома застучал дождь. В дождливую погоду у Тягниряднова все ладится… А супругу Андрея Мартыновича он укутает в свой зеленый плащ, никакой ливень до нее не доберется.

Участковый инспектор и Крупкина возвращались в город, когда осенний дождь вошел в силу и часто поливал сады, кукурузное поле, проселочную дорогу. Мотоцикл успел вырваться на асфальт до того, как дорога совсем раскисла.

Семен Семенович Окаемов сидел за столом, глядя на то, как осенний дождь, не уставая, теребит пожелтевшую листву березы. Капитан Голубничий читал вслух рапорт:

— «Направляю в распоряжение отдела кадров следователя ст. лейтенанта Портнова Н. И.

Дальнейшее использование его в этой должности во вверенном мне отделе считаю невозможным по следующим причинам.

Тов. Портнов Н. И. не обеспечивает расследования той категории дел, которая поручена ему: грубо нарушает сроки следствия, допускает отступления от процессуального закона, обыски не во всех случаях производит с санкции прокурора, поручает проведение ответственных действий второстепенным лицам без согласия их непосредственных начальников, не выполняет моих указаний, направленных на устранение волокиты.

Личные качества тов. Портнова Н. И. делают невозможным использование его в райотделе в другой должности. Он конфликтен, организовал в коллективе группу, которая противопоставляет себя руководителям РОВД.

Изъятые у тов. Портнова Н. И. уголовные дела мною переданы в производство начальника следственного отделения капитана Костромина В. Г.».

Семен Семенович надел круглые очки и неторопливо, с остановками стал сам читать документ, двигая губами.

— Составил ты ловко, — сказал он наконец. — Все тут вроде есть.

Но брать в руки перо не торопился и этим злил Голубничего. Вариант был третьим. На составление рапорта ухлопано два часа, подпирали срочные дела, а подполковник ходил вокруг документа, точно кот вокруг горячей гречневой каши.

— Письмо, Семен Семенович, звучит веско, — сказал Голубничий. — А главное — оно справедливо. Пока мы сидим… Сами знаете, они мотаются по городу. Или подписывать, или…

— Вот что, Голубничий, не спихивай меня с бугра. Я сам уступлю тебе кресло. Не торопись, как голый в баню.

Капитан Голубничий всплеснул руками:

— Да что вы, Семен Семенович. У меня и в мыслях…

— Ну вот и хорошо, что я ошибся. А с бумагой давай повременим. Они, милок, вопрос заколачивают. Сначала, говорят, на бюро рассмотрим. Поправим. А кого поправят? Ты вот тут сидишь, а он, говорят, целую сумку золота припер. Весь райотдел смотреть ходит. А где же твой розыск-то был? Без всякой твоей розыскной работы нашли. Поехали вдвоем с Кирюшатовым — и пожалуйста.

— Понял, Семен Семенович. Разрешите идти?

— Иди… Постой. Поезжай сразу в столовую станкостроительного, там буфет обворовали. Да погляди хорошенько, не симуляция ли? Не изнутри ли доска выбита?

— Хорошо, Семен Семенович.

— Там буфетчица шельма, из ресторана ее на низ спустили.

— Понял, Семен Семенович.

Когда за Голубничим закрылась дверь, подполковник грузно встал, подошел к окну.

Сколько лет жили в райотделе тихо. Поругаются и помирятся, а если понизят кого, останется в дежурных или в инспекторах охраны. А кто такой Портнов? Тут ему все чужое. И береза, которая вымахала из тоненького саженца выше кровли, и эти флигеля, и канареечные машины. Он думает, что все перекосы в жизни от плохих людей, стоит только заменить порченого хорошим — и сразу благодать. Лежи да поглядывай, чтобы новый не испортился. А новый, такой, как Голубничий, будет, значит, лучше прежнего… А потом, хоть бы дорожил службой. А то прет, как носорог, напролом. Развелось таких — туча, ни интеллигент, ни рабочий, а черт знает что. Нарезает гайки, а разные книги читает и в газеты пишет. Но от кого Окаемов не ожидал подножки, это от Тягниряднова. Этот свой, а разошлись, как муравьи на встречной тропе. А сколько с ним вместе дел раскрыто, сколько горячего до слез хвачено, а идет врукопашную. И ведь ударит. Как штыком пригвоздит, глазом не моргнет.

Виноват во всем сам Окаемов. Слишком много умников понабрал, с вострой мордой. Подал два года назад Портнов рапорт на уход, а на нем бы визу: «Согласен». Брали Тягниряднова в УВД, а на бумаге бы наискосок: «Согласен». Сманивали Кирюшатова в прокуратуру, а ему бы хорошую характеристику да зеленую улицу. А теперь они в одной связке идут, а за ними и безмозглые молокососы, вроде минских.

Затрещал телефон. Окаемов с неприязнью подошел к аппарату. Звонил из института преподаватель Лавров. Начал петлять вокруг да около.

— Ты брось свои фигли-мигли, — сказал подполковник. — Говори, что случилось.

Выслушав ответ, положил трубку на рычаг и долго сидел, не снимая с нее тяжелой ладони. Глядел на пелену дождя за окном. Пока он тут с Голубничим сочинял бумажки, его обложили со всех сторон, как волка, и стояли на изготовку на номерах. Тягниряднов нашел на даче девять тетрадей, и среди них тетрадь дочери Окаемова. Подполковник почувствовал острую жалость к себе, словно увидел конец пути, глубокий обрыв перед самым носом.

Вызвал заместителя и сказал, что поедет домой, полежит.

Минут через десять шофер высадил его у сырого грустного дома, среди луж, заполнявших выкрошенный тротуар. Да, он не успел не только ударить, не успел размахнуться. Тяжело поднялся по скрипучим деревянным ступенькам на второй этаж, держась за вытертые перила. Через дверь слышалась громкая музыка. Дочь гоняла пластинки. Если звонить, не услышит. Открыл дверь ключом.

Обсуждать будут на бюро райкома те самые люди, с которыми он многие годы был знаком. Одни будут разглядывать, другие отводить глаза. И все оттого, что он не успел ударить первым.

Музыка пронзала уши, пока он не подошел и молча не выключил звук. Вернулся в свою комнату, не обращая внимания на то, что мгла продолжала царапать безголосую пластинку. Наверное, от музыки у него началась такая боль в висках и так стало плохо с сердцем, что он около часа лежал с компрессом на голове и после выпитого лекарства думал только о головной боли и о том, чтобы она прошла.