Решающая схватка - Тихон Данилович Астафьев

Николай Иванович поглощал сочинение Секретаревой строчку за строчкой, маленькими глотками, отвлекшись от содержания. Исследовал техническую сторону: оттенок чернил, почерк, конфигурацию запятых, поверхность клеевого слоя бумаги.

Кое-где Секретарева колебалась в правильном написании. Слово «непримиримый» она вначале написала раздельно, потом присоединила отрицание к корню тонкой черточкой.

Портнов прошел строчку от начала до конца. На полях заметил шероховатость бумаги. Сначала подумал, что подчищена клякса. Вряд ли. Шариковая ручка не оставляет клякс. Вот, кажется, еще одна шероховатость. Перевернул страницу. Здесь увидел сразу две, еле видимые, не бросающиеся в глаза подчистки на полях. Взял лупу. Вокруг одной заметил красный ореол.

В тех строчках, начало которых было отмечено подчистками, стал искать ошибки. Ими оказались в основном пропущенные запятые. Их подставили чернилами того же цвета, но дописку выдавал оттенок — более густой, чем в первоначальном тексте. На полях некогда стояли красные галочки, аккуратно кем-то удаленные.

Минут за десять до начала работы пришел Кирюшатов.

— Уж не ночевал ли ты здесь? — спросил он, глядя на стопку исписанных листков.

— Нет, не ночевал. Ты сразу открывай окно. Я тебя знаю.

Кирюшатов неторопливо подошел к окну, распахнул створки.

— Ну, похвались, что вычитал? — спросил он, пуская в сторону окна длинную струю дыма.

— Есть кое-что. Стал объяснять.

Коллега уселся на край полированного стола и внимательно разглядывал исправления и подчистит.

— Наука требует жертв. Каждая запятая — сто рублей, — сказал он. — Да, совсем забыл. Вчера, только ты ушел домой, звонила из магазина «Ткани» девчонка. Благодарила за разъяснение. Какая-то фактура поставлена на приход дважды. Недостачи в отделе нет.

«Ага, растратчица. Такой вариант совсем не исключался. Сплетницу-бухгалтершу давно следовало выставить из торга, — подумал Портнов. — Теперь директор магазина припомнит ей все».

Обыск в доме Варгузиных инспектор Семенихин начал в семь утра, застав дочь хозяйки дома. Было неловко перебирать латаное белье, открывать облезлый фанерный шкаф, ворошить стопки институтских учебников. Едва ступив на порог, он понял, что вряд ли отыщет здесь что-нибудь полезное для Портнова.

Уже в девять Семенихин с хозяйкой и дочерью были в райотделе милиции.

«Ценностей и документов, относящихся к делу, не обнаружено», — прочитал Портнов в протоколе обыска.

— Так себе живут, — уведомил Семенихин. — Вещи и мебель — старье.

Пока Портнов допрашивал дочь, мать ждала в коридоре за круглым столом.

Страх — это цемент, он придает иным такую прочность, которая выдерживает самый сильный удар. Одного взгляда на дочь было достаточно, чтобы сказать, что минута для беседы с ней теперь самая неподходящая. Вряд ли она была способна воспринимать его доводы. Портнов горячо убеждал девушку рассказать правду, но она смотрела на него испуганным взглядом.

— Нам незачем было давать подарков, я окончила школу с медалью.

— Посмотри вот на эти работы, одна твоя, другая Оли Секретаревой. Половина текста в них совпадает слово в слово. Почему?

Она молчала.

— Так почему, Наташа? Ты же отличница. Ты должна логично мыслить. Тогда я за тебя скажу: вы списывали текст с одного решения. То, что ты рассказала в колхозе Елене Николаевне, было правдой.

— Я ничего не знаю. В математике много постоянных выражений, ими пользуются все, могла и Оля.

— Ты не бойся этих тетрадей, взгляни сюда. Разве это устойчивые обороты, вроде «дано», «требуется доказать», «отсюда следует»? Ну, посмотри…

— Нам незачем было давать подарков, я окончила школу с медалью.

Из соседней школы он вызвал преподавателя математики для участия в следственном эксперименте.

Наталии Варгузиной предложили решить тот самый вариант, который достался ей на экзамене.

— На какой бумаге: в клетку или в линейку? — спросила она, раскрывая портфель.

И через сорок минут решила без единой ошибки и задачу, и два примера. Преподаватель бегло опросил ее по курсу алгебры и геометрии, предложил несколько трудных примеров, но она решила их без видимого усилия.

Портнов наспех, в нескольких строчках записал, что семьсот рублей уплачены за репетиторство, и дал подписать. Подпись ее была полудетской, с точкой в конце слова. Называется, копнул на два штыка лопаты. Мать допрашивали без всякого огня. Она повторила то, что рассказала дочь, назвала родственников, у которых занимала деньги.

— Семьдесят рублей в месяц, разве это много? Кран прикрутят, и то на бутылку требуют.

Когда тебе в глаза говорят неправду, ты не должен выходить из себя, не должен впадать в ярость и кипеть. Ты обязан ласково смотреть в подлое лицо, обходительно разговаривать с сидящим перед тобою, ты не вправе ни повысить голоса, ни сказать того, что ты думаешь об этом человеке. Ты должен ровным разборчивым почерком записывать то, что он тебе говорит, а после всего этого от тебя требуют, чтобы ты спокойно, как ни в чем не бывало продолжал работу, делая вид, что ничего не случилось.

Отпустив старшую Варгузину, Портнов встал и яростно прошелся по комнате.

— У них не следовало делать обыск, — сказал Кирюшатов.

Противно работать вдвоем в одной комнате. Весь на виду, как рыба в аквариуме.

«Уж если таких стали обирать, если таких заставили на три года залезть в долги, дальше ехать некуда», — гневно думал он.

В комнату вошел вспотевший Семенихин, которого Портнов послал в институт вызвать на допрос Ольгу Секретареву.

— Что случилось? Почему ты вернулся? — спросил Портнов.

— Увидел семейную сцену. Тот самый фитиль, ну помнишь, какого Семен при тебе вот здесь допрашивал, шушукается сейчас на троллейбусной остановке с Варгузиными. Ждал, когда они от тебя выйдут. Не привести ли их сюда?

Портнов неподвижно смотрел в окно.

— Я понял. Не надо. Сейчас нужна Ольга Секретарева.

Допросить ее хотелось прежде, чем Тягниряднов привезет в райотдел ее родителей. Взглянул на часы. В эти самые минуты в квартире Секретаревых был в разгаре обыск. Петро Тягниряднов не должен подвести. Ему приказано в поисках улик вывернуть жилье наизнанку.

Зазвонил телефон.

— Слушаю.

Кровь прихлынула к сердцу. Вызывал подполковник Окаемов.

— Не Семен? — спросил Кирюшатов.

— Да.

Коллега серьезно взглянул на Портнова.

— Ну, иди.

Портнов целую минуту стоял перед столом, пока подполковник молча глядел в окно, на старую багряную березу, вымахавшую выше кровли райотдела. Он любил смотреть на эту березу. Наконец острые, в мешочках глаза остановились на лице Портнова.

— Ты что, Николай Иванович, пылишь, как самосвал на грейдере? Ты почему партизанишь?

— То есть?

— Ты почему без санкции прокурора послал Семенихина делать обыск?

— Случай не требовал отлагательства. Это допускается.

— И что же он нашел?

— Ничего.

— Ты их допрашивал?

— Допрашивал.

— И в чем же ты их уличил?

— Пока ни в чем.

— Значит, не поймал, а ощипал? Так я тебя понимаю?

Портнов молчал.

— Ладно. А вот из