Решающая схватка - Тихон Данилович Астафьев

— Работать все сумеют. Сила есть, ума не надо, — говорил капитан. — Нужны специалисты. Физической силой поднять эти руины нельзя. Надо с умом хозяйствовать. Пока одни будут расчищать руины и строить, вы должны набираться ума и знаний. Вы будете РГК. В прорыв войдете вы.

А командовать одним из отрядов РГК стал Петяша.

Жена просила Афанасия Петровича поберечь сердце и уйти от Столбова. «Не клином земля сошлась на этой кафедре. Ну что ты, в конце концов, держишься за нее?»

Но уйти — значило бросить позиции и орудие вместе с боезапасом. Забыть о холодной войне Густов не мог даже в колхозе. Вечерами долго не засыпал. Недавно приснился дурной сон: по проходу в минном поле он с батареей одолевал болотистую низину. Лошадей выпрягли — не пройти. Покатили пушки сами. А сверху немцы поливают простыми и трассирующими.

У Густова засосало сапог в трясину. Доставать некогда, сядет пушка — не вытянуть. Солдат рядом тоже с одной босой ногою. Кажется, сил давно уже нет, сейчас все упадут. Увидел между колесами мину, крикнул, чтобы осторожнее. А тут еще одна. Сжалось сердце. Уперлись плечами еще резвее. Пронесло.

Выбрались на сухое, а здесь еще труднее — на пригорок. Никакой мочи. А огонь все прицельнее — по щиту дробь выбивает. Хорошо, что «катюши» по немцам из-за реки ударили, а то бы посекли всю батарею. Только вылезли, все стихло: ни взрыва, ни выстрела. И вдруг из кустов выходит Петр Иванович Столбов в импортном костюме и говорит:

— Вы на кого, Густов, похожи? Гимнастерка разорвана, одна нога босая. Вы какой пример солдатам подаете?

Вытянулся Густов, докладывает, а Петр Иванович с ядовитой усмешкой в ответ:

— Нет, любезный, с таким видом теорией заниматься противопоказано. Науку делают люди в галстуках.

И толкнул пушку вниз.

— Там же мины! — крикнул Густов.

Афанасий Петрович проснулся от собственного хриплого возгласа и, даже поняв, что это сон, долго не мог прийти в себя… Вряд ли Столбов подозревал, какие Густову снятся сны.

А между тем события замешивались все круче и круче.

В воскресенье на «кукурузнике» в Островки прилетел среди корзин и бидонов, с которыми бабки возвращались из города, ассистент Лавров. Его, как рассказывали, вызвала по телефону жена и о чем-то разговаривала с ним тут же на выгоне, недалеко от самолета. С обратным рейсом он отбыл домой.

Три дня Лаврова ходила сама не своя, а на четвертый во время вечерней прогулки с Густовым вдоль узкого длинного пруда, запорошенного у берегов желтыми листьями, рассказала, что среди студенток-первокурсниц были двое, чье поступление в институт обошлось родителям по семьсот рублей.

— Как ты все это узнала? — спросил Афанасий Петрович.

Лаврова объяснила, что с этими девчонками она обмазывала окна. Снаружи к стене приставляли лестницы, раскатывали замазку «червяками» и залепливали зазоры. После двух рам слезали вниз и отдыхали, сидя на поваленных козлах.

На перекладину одной из лестниц во время такого перерыва залез рыжий котенок и нежился на теплом солнышке. И внезапно — катастрофа. Поставленная слишком отлого лестница поползла вниз и рухнула вместе с котенком на землю. Бедняга испуганно юркнул в кучу сваленного неподалеку горбыля. Одна из девчонок, Наташа Варгузина, подошла к вороху горбыля и строго сказала:

— Спрятался? Давай-ка вылезай и подымай лестницу.

Котенок лестницу подымать не собирался. Вылезать — тоже.

— Кто решит задачу? — неожиданно воскликнула Лаврова. — По какой линии падал котенок, когда сползала лестница? Он сидел точно на середине.

Наташа взяла прутик, разровняла площадку на желтом строительном песке и довольно быстро высчитала, по какой траектории падал пострадавший котенок. Лаврова похвалила ее за сообразительность.

Подошли ребята с мотком провода на палке и сказали, что Варгузину хвалить не за что; на заседании холосткома ее предупредили о возможном исключении из этой организации. Она сидела у пруда с деревенским парнем.

— Вы не смотрите, что она тихая и косы недавно отрезала. Она себе на уме.

Девушка покраснела. Ребята подняли скатку провода и потащили в вестибюль школы.

— Исключите и меня, только пусть и со мной кто-нибудь сидит у пруда, — крикнула им вслед ее подружка Ольга Секретарева.

Лаврова спросила, довольны ли они тем, что выдержали такой строгий экзамен.

— Без памяти, — сказала Варгузина.

Девочки насмешливо переглянулись.

В этот раз Лаврова так ничего и не узнала. Только спустя несколько дней, сойдясь с ними поближе, она услышала такое, от чего ее бросило а жар.

— Лучше бы я совсем не поступала сюда, — сказала Наташа Варгузина. — Теперь дома все пять лет будут напоминать, сколько я им стоила. У мамы платья хорошего нет.

— А сколько же?

— Семьсот рублей.

— И Ольга?

— И она. У них такса. Набили нас в одном доме десять человек, и все списывали с готового решения.

Наташа хотела уйти, но ей сказали, что поздно: деньги уже переданы тем, кто «делал гарантию».

Кому передал деньги отец Ольги Секретаревой, девочка не знала, а мать Наташи Варгузиной вручила их Владимиру Столбову в парке за помещением тира.

Лаврова не утаила от Густова, что вызывала мужа в колхоз, чтобы спросить, не замешан ли он в этом деле. Он занимался репетиторством вместе со Столбовым.

— Покажи меня девушкам, пусть они скажут, был ли я там, если мне самому не веришь.

— И вы показали? — спросил Густов, сворачивая от пруда в сторону лога, поросшего дубом, терновником, дикой яблоней.

— Показала. Я пошла к диспетчерской вместе с ними и, когда он спускался по трапу, спросила, не был ли этот мужчина там, где готовили работы.

Ни в этом доме, ни в другом каком-либо месте девушки с Лавровым не встречались.

— А если бы они узнали Аркадия Васильевича, вы бы обо всем этом рассказали?

— Не знаю, — ответила Лаврова.

Афанасий Петрович и Лаврова спустились в лог. Сверху донизу его пересекали тропинки. По одной из них стали подниматься по склону. Прошли мимо дикой яблони, земля под ней была усыпана опавшими ярко-желтыми плодами. Густов поднял один и, сморщившись, бросил.

— Володя за все расплатился, — сказала Лаврова.

— А те, кто «делал гарантию»?

Выбрались наверх, пошли по-над логом вдоль стены подсолнечника. Под ногами шуршали сухие листья.

— Куют кадры для двухтысячного года, — сказал Густов. — Готовят будущих командиров жизни. Через пять лет они получат дипломы, еще через пять — десять станут специалистами, примут от нас дела, а к девяностому войдут в силу. Они пока-а-ажут молодым пути…

— Как же поступить?

— Сделать вид, что нас это не касается. Так дольше проживешь. В этом году протолкнули десять человек, а может, и двадцать, кто знает? А в следующем