Шепоты дикого леса - Уилла Рис

классов старше, и я помню его хорошим парнем. Тихим и вежливым, в отличие от некоторых. А его отец дружил с Бабулей, пока не умер. Про мать ничего особо не знаю. Они потом уехали с горы, — рассказала мне Лу.

— Его мать тоже была знахаркой? — спросила я. От этой мысли мой пульс ускорился. Это многое бы объяснило: как естественно Джейкоб чувствует себя в лесу, и его очевидное тяготение к нему. — Странно, что она покинула эти места.

— Она играла на органе в епископальной церкви. Но каждый год, как я помню, приходила на Сбор, пока не уехала отсюда. Вот все, что знаю, — ответила Лу. — А если бы она была травницей, это помогло бы тебе увидеть в нем друга?

Я легко могла представить, как Джейкоб слушает рассказы о природе, сидя у матери на руках. Наверняка он рос среди деревьев. Неудивительно, что он любил эти места и так много о них знал. Но почему они решили переехать?

Понятие «дружба» не передавало в полной мере чувств, которые вызывал у меня Джейкоб. Поэтому я не стала отвечать.

— Никак не могу понять, что именно не нравится в нем Бабуле: что он уехал и доучивался в другом месте или что он вернулся, — сказала я.

Лу засмеялась. Так же как ее певческий голос, ее смех звучал звонко и переливчато и наполнял теплотой не только всю комнату, но и сердце того, кто был рядом.

— По мнению Бабули, человек видит все, что ему нужно знать, в остатках на дне чашки.

Я задумалась: ведь цветок сажали мы трое. Трое. Трое. Бабуля вкладывала в это число так много смысла, да и в лечебнике ему явно придавалось особое значение. Если оставить в стороне влечение полов, почувствовала бы я к Джейкобу, доверившись ему, нечто похожее на тягу, которую чувствовала к Лу?

— Сейчас все очень запутанно. Слишком запутанно, чтобы мне хотелось заводить с Джейкобом Уокером… дружбу, — сказала я. — Может, сама скоро начну искать ответы в чаинках.

— Я выросла посреди диколесья, Мэл. И никогда не уезжала надолго. Мысль о том, что Сара каким-то образом передала тебе свои воспоминания, меня не шокирует. Я всегда верила, что она вернется. И она вернулась. С тобой и через тебя. — Лу выдержала небольшую паузу. — Я не знахарка. Не как Бабуля. Но всю жизнь прожила бок о бок с древними традициями. Ты стала мне словно сестра с того самого момента, как вошла в мою мастерскую.

Мы шагнули навстречу друг другу и обнялись, и с нами был дух Сары. Он продолжал жить, потому что мы продолжали ее любить и еще потому что мы были под сенью диколесья так же, как и она сама когда-то. Может быть, Лу и не верила во все, во что верила Бабуля, но она каждый день работала с древесиной из леса. Дышала стружкой и своими руками помогала музыке орехового дерева прозвучать. По-своему она так же сильно была связана с диколесьем, как и Джейкоб. Ее ремесло, как и Бабулино, было в равной степени практическим и мистическим.

— Схожу наверх, — сказала Лу мне в волосы. — Помню, был там один рисунок. С феями, которые порхали над ежевичными кустами. Сара всегда искала фей. С ней никогда нельзя было понять, где кончалась игра и начиналась реальность. — Лу отступила назад, но ее пальцы по-прежнему обхватывали мои предплечья, и это продолжавшееся теплое и крепкое объятие наделило следующую фразу особым весом: — Моя мама говорила, что она — волшебный подкидыш, подменыш. Дитя фей. И она правда такой была. Настолько удивительной, что никогда этого не забуду, — добавила она.

— Так и есть. Даже после гибели матери она этого не утратила. Своей уникальности, необычности. В ее глазах мне открывался совершенно иной мир. Тот, о котором я даже не подозревала. Более солнечный, — сказала я, обращаясь к воспоминаниям. Взгляд у Лу стал далеким, нездешним. На миг перед нами обеими возникла Сара, и мы силились понять, какой же таинственный дар она могла попытаться нам передать.

Но в конце концов мы смутились — вокруг нас всего-навсего вились пылинки. Никаких фей тут не водилось.

Лу ушла наверх. Ее очень долго не было. Я терпеливо ждала. Мои последние прощальные слова Саре уже произнесены. И я каждый день их повторяла. Спустившись обратно, Лу держала в руках акварельный рисунок. Я не слишком тщательно рассматривала рисунки наверху в первый день, но эта картинка выглядела так, будто ее рисовали с бо́льшим умением и усидчивостью, чем остальные. По всей видимости, Сара создала ее незадолго до отъезда.

— Если не возражаешь, я бы хотела оставить вот эту, — сказала Лу. Она передала мне бумагу, чтобы я могла увидеть, что именно соглашаюсь отдать.

— Конечно. Наверняка она и сама бы хотела, чтобы ты забрала этот рисунок.

Ежевичные кусты были нарисованы энергичными темно-фиолетовыми и зелеными мазками. Феи держались за руки и кружили над колючими ветками. Они глядели так шаловливо, будто не могли дождаться, когда же за ними погонятся две девочки, которые остались вне рисунка.

— Пора мне посетить сад. Хочу навестить там Сару, одна, если ты не возражаешь, — сказала Лу через плечо. Я положила рисунок на столешницу, чтобы не забыть отдать ей перед отъездом.

— Займусь дверной задвижкой, а потом перекусим, — ответила я.

Я понимала, что Лу нужно было попрощаться с подругой, но еще я подозревала, что ей хотелось снова почувствовать себя частью этого сада и леса — чего ей, возможно, не удавалось в полной мере осуществить на расстоянии или посредством музыки.

Сбор вот-вот должен был состояться. Все местные знахарки участвовали в выпекании и преломлении хлеба. Там должны были появиться не только пожилые дамочки вроде Бабули. Туда должны были прийти и такие, как Лу и я. И даже дети. И пускай одним это событие казалось более значимым, чем прочим, но мне полагалось относиться к этой церемонии с подобающим уважением и даже благоговением.

И ради Сары, и ради самой себя. Сколько помню, я отстаивала свое право на существование, но до того, как Сара погибла, не пыталась осмыслить, чему именно противостою. Освоение рецептов из лечебника Россов приносило мне радость и умиротворение. Я не знала, что именно помогает мне заглушить скорбь: кропотливый процесс или связь с прошлым, с обычаями диколесья и с женщинами, которые жили здесь до меня — той, у кого не было никаких связей.

Что мне удалось понять после встречи с Бабулей, тремя знахарками и Лу — боль, которую я несла в себе, порождалась