Шепоты дикого леса - Уилла Рис

унести, но потом они тут же возвращались к играм в прятки или в салочки. Они беззаботно кружили вокруг, словно феи, которым раньше подражала Сара, мелькали на лесных тропинках и порой начинали изображать каких-нибудь животных.

— Скучаешь по тем денькам? — с улыбкой спросила Лу. Как и Сара, она только в этом году переросла детские игры. У подруги в руках был глиняный горшочек с маслом, который несколько часов охлаждался в ледяной воде. Он был накрыт удобной деревянной крышкой, которая не давала насекомым пробраться внутрь. Наверное, в этом же самом горшочке хранили масло в кладовке над родником во времена, когда ни у кого на горе еще не было холодильников. Некоторыми такими кладовками пользовались до сих пор: построенные из камня, они давно покрылись мхом от близости к холодной воде, бьющей глубоко из-под земли.

— Чуть-чуть. Особенно когда повернусь неудачно, — призналась Сара и выгнула шею, показывая, где между лопатками сосредоточились многие часы замешивания.

— Твоя мама сделала в два раза больше нас. Вряд ли я когда-нибудь смогу стряпать так же быстро.

— Справимся, если будем работать вместе, — ответила Сара.

Утренняя прохлада подчеркнула жар, разлившийся по ее щекам, поэтому она быстро отвернулась от подруги, взявшись помогать расставлять по столам подносы с хлебом и корзиночки с вареньем и медом. В лучах восходящего солнца банки с медом блестели, как золото.

Они с Лу уже давно были не разлей вода. Вот только недавно Сара начала замечать нервное трепетание в животе всякий раз, когда Лу дотрагивалась до ее руки или смотрела как-то по-особенному, и это казалось продолжением того, как отзывалась душа на песни Лу, или на ее смех, или на мелодию, которую ее ловкие пальцы извлекали из струн мандолины.

Были знахарки, которые образовывали пары. Достаточно много, чтобы подобная идея не была для Сары нова. Она никогда не бегала за мальчиками, как некоторые другие девочки, — ни на школьном дворе, ни в городе. Ей никогда не хотелось, чтобы какой-то конкретный мальчик обратил на нее внимание. Ее всегда занимала только Лу. И, как она думала, именно так навсегда и останется.

Но она не знала, как лучше проверить, чувствует ли Лу то же самое.

— Давайте начинать, — громко объявила мать Сары, стоя в раскрытых дверях хижины. Она вышла вперед, неся пень, который использовался в качестве подставки для ножей. Тысячи прикосновений отполировали его до такой же гладкости, что и деревянные рукоятки ножей, лезвия которых столь много раз затачивались на точильном камне, что сделались не толще бумажного листа — это стало видно, когда ножи один за другим вынули из отверстий в деревянной колоде.

Каждая женщина, которая помогала печь хлеб, взяла себе один. И, несмотря на некоторое количество улыбок, одной из которых обменялись Сара и ее мать, когда девочка впервые в жизни вытащила нож, смех и шум во дворе тут же стихли. Наступала торжественная часть. Начало Сбора требовало тишины.

Каравай, в который вонзила нож Сара, покинул печь в числе последних. От каждого ломтика поднимался густой и ароматный пар: Сара почувствовала вкус ржаного мякиша на языке. Образовалась очередь, но все женщины, разрезавшие хлеба, первый ломоть оставляли себе. Скоро к запаху ржаных корочек примешался аромат растаявшего масла и горячего меда.

Но Сара не стала ничего добавлять. Цельнозерновой хлеб тягуче вяз на зубах, вкус его был удивительно насыщенный. Первый кусочек она разжевала медленно, не только наслаждаясь его свежестью и мягкостью, но и, как учила мать, ощущая связь с диколесьем. Проглатывая, девочка закрыла глаза, и перед ними пронеслись тысячи мгновений: от посадки до сбора урожая и приготовления теста, от семени до колоса, от земли до каравая.

Смех, более сдержанный и тихий, чем до начала праздника, возобновился, когда все собравшиеся отведали хлеб и выразили такое же почтение и благодарность.

Сара раздала сотни кусочков. Лица горожан смазались у нее перед глазами. Но рядом была Лу, которая точно так же нарезала и раздавала хлеб все утро, да и непрерывное движение помогало справиться с болью в мышцах. И вот, когда почти все желающие уже сняли пробу и на подносы выложили нарезанные кусочки для тех, кто не прочь съесть еще один — или пять, если уж на то пошло, объявился Хартвелл Морган.

Он вошел на задний двор с таким видом, будто был его владельцем, и привлек недоуменные взгляды многих из гостей Сбора. Не обращая на это внимания, он протискивался вперед: то ли привык, что люди на него глазеют, то ли считал, что все остальные ниже его достоинства. С тех пор как он помешал Саре и Лу доставить ежевичное варенье тете Джессике, прошел год. За это время он, казалось, стал еще выше и больше, перерастая неуклюжую подростковую комплекцию.

На Сборе никогда никому не отказывали в гостеприимстве.

Когда Хартвелл подошел прямо к столу Сары и встал напротив нее в ожидании, хотя рядом стояло множество полных подносов и личное обслуживание было совсем не обязательно, девочка застыла. Не так, как застывает олень в свете фар. Она не боялась. Год назад, когда Лу оттащила ее, она тоже не испугалась, хотя дело было в городе. Тем более здесь, под сенью диколесья, Саре нечего было бояться. Это было ее место, семейная вотчина Россов, которой они завладели столетия назад.

А оно завладело их душами.

Краем глаза Сара заметила какое-то движение среди деревьев. Дети? Животные? Ветки, лозы или листья? Не важно, ведь все это было частью единого целого.

Разве не это было заповедью Сбора?

— Пахнет хорошо, — сказал Хартвелл.

Сара часами напролет повторяла одни и те же действия — отрезать, положить на поднос и подать, — но теперь руки отчего-то отказывались слушаться. Ее учили доверять инстинктам. Слушать шепот диколесья, который подскажет, куда идти. Тем временем движение, которое она уловила на периферии зрения, стало заметнее. Теперь ей казалось, что двор с трех сторон, выходящих к лесу, начал мерцать, а за спиной Хартвелла Моргана из тени деревьев появилась лиса: она стояла на тропе, расставив лапы и опустив морду.

Хартвелл выжидающе ухмылялся и смотрел то в глаза девочке, то на нож в ее руке.

Но ухмылка тут же исчезла, когда она занесла руку с ножом высоко над головой и с размаху вогнала лезвие в стол.

— Сара! — воскликнула Лу. Тонкое острое лезвие легко вошло в деревянную поверхность, не сломавшись, но деревянная рукоять заходила из стороны в сторону, когда ее отпустили.

— Лучше не спеши, Хартвелл. Это все равно что съесть горсть сучков. Такой хлеб может не прижиться